Юность
Шрифт:
… мы решили пойти на обострение ситуации. На конфликт. Попробуй-ка, оспорь у буров ничтожность сделки, если два героя недавней войны вынуждены были бежать из родной страны! Международный авторитет императора – в яму! Выгребную.
Любые доводы противной стороны, любые доказательства, разбиваться будут о наш побег.
Вертели ситуацию так и эдак, да вот и довертелись. Пришли к выводу, што узел этот Гордиев разрубать надо, а не мучеников режима в застенках царских изображать.
С точки зрения прецедентного права, оно канешно бы и да, неплохо бы. Пресса, в том числе и международная, общественность…
… но мы дядей Гиляем решили – в жопу! Здесь и сейчас у нас – страда. Хоть в Африке, а хоть и по делам: у меня изобретательским, у опекуна издательским. И Наденька. Это, пожалуй, в его глазах все иные соображения перевесило.
И… последний прыжок остался, на этаж ниже. Разбег… и кровельное железо загрохотало под моими ногами!
– Да ебись оно конём! – вырвалось у меня.
Петлю волосяную на трубу, загодя заготовленные тряпки на руки, и оттолкнувшись – как в пропасть! Вж-жух! Только тряпки задымились.
– Ку… кхе-кхе… – выскочивший было дворник подавился криком, хватая воздух волосатым ртом, не в силах вдохнуть.
В рот этот раскрытый тряпки, ножиком кусок верёвки волосяной резанул, да руки за спиной ему, а потом и ноги. Дышит? Дышит! И закоулками, переулками…
– К-конёк?! – выдохнул вышедший на условленный стук оголец, тараща сонные глаза и неверяще их протирая. Из узкого проёма, перегороженного досками, несло скопищем потных тел, отродясь не стиранных тряпок, рвоты и алкоголя.
– Он самый, – отзываюсь небрежно, стараясь не дышать слишком глубоко. Отвык, ети! – да не стой столбом, старшево зови!
– А… агась! – оголец, оскальзываясь на телах товарищей, стал пробираться вглубь, – Клещ… Клещ!
– … опился совсем, утырок… – и звук затрещины.
– Ай! Да правда!
– … смотри у меня… Конёк?! – глаза выпученные, мокрогубый рот раззявлен округло. Спохватился, вытерся рукавом…
– Он самый, – не чинясь, жму руку…
«– Не забыть протереть её спиртом!»
– … дело есть.
– Ага, ага, – истово закивал атаман болванчиком, растирая лицо.
– Што там за скотина посередь ночи… – забухтела куча тряпья недовольно.
– Никшни! – вызверился Клещ, швыранув в ту сторону кусок щепастой доски, – Я те покажу!
– Пусть, – останавливаю его, – не к нему пришли.
– Ага, ага… – в глазах – безудержная готовность на… што угодно, пожалуй. Вот позову сейчас голову кому проламывать, так даже и не спросит – кому и за што. На Хитровке меня до сей поры держат за своево, считая, пожалуй, особо удачливым Иваном. Даже африканские приключения и изобретательство тому не помеха.
– Переодеться? – засуетился Клещ, – Эт мы завсегда!
Затеплилась воняющая прогорклым салом лампадка, завозились огольцы, спящие вповалку на досках. Обступили, трогают неверяще…
– Конё-ок… – протянул самый младший, отчаянно, с подвывертом щипя себя, – ай! Не сплю…
– Га-га-а! – разом несколько рук ущипнуло его.
– Да идите вы, черти! – отмахнулся мальчишка.
– Держи-ка… – сотенная купюра перекочёвывает к Клещу, – прогулеваньте!
– Да мы и так! – вскидывается тот, но всё ж таки прячет деньги, пока я переодеваюсь под чужими любопытствующими взглядами. Ничего штоб не упустить, значица… событие!
– Не перечь! – и по плечу его, вроде как по-дружески, – Сказал прогулеванить, так прогулеваньте, штоб всем чертям жарко стало!
И дальше я на улыбочках да ухмылочках, поплёвываю и шучу скабрезно. Работаю под удачливого делового, хотя вот ей-ей, ажно тошнит! И от роли своей, да отчасти и от публики.
– Разошлися мы с Ники мнениями, – подмигиваю самому мелкому, натягивая на затылок картуз с ломаным козырьком, – я считаю его за скотину, а он себя – за Государя!
– Ха-ха… – и как обрезало разом, переглядываются. Дошло… Только глаза блестят – это ж… скока рассказывать потом! Роман! Дюма, Монте-Кристо! А накрутят вокруг да около!
Скороговорочкой об Одессе и дружках тамошних, как бы между делом, не напрямую. Кому другому игра такая скверная и не зашла бы, а этим… съедят!
– Государя… – в трансе повторяет мелкий, глядя на меня вытаращенными глазами.
– А ты как думал? – и одну бровь этак наверх, потом вторую… – Я ему, скотине, Ходынку так и не простил. Три дружка там осталось… так-то, брат.
– Так это… – хватая ртом воздух, Клещ обрисовывает руками прямоугольник, потом хватает себя за шею, – портрет… ты?!
– Не докажут! – смеюсь натужно, скалю зубы, обнажая их до самых дёсен.
– А сейчас… – улыбка моя перетекает в нечто такое, от чево огольцы ажно шарахнулись по стенами, – обокрасть решил, да за решётку посадить.
– Царь?! – ахает кто-то из толпы.
– А што царь?! Такой же Иван, только банда побольше!
– Счастливо, огольцы! – меня малость отпускает от этой дурной ярости, взамен начиная потряхивать, – А будут спрашивать, так и передайте ему – мы принимаем бой!
«– Боже, что я несу!»
… и бегом оттуда, бегом…
Путевой обходчик старательно отворачивается, пока я, пригибаясь, бегу вдоль вагонов, выискивая заранее помеченный собачий ящик.
– Есть… стерев ладонью начерканный мелом андреевский крест, ныряю внутрь, на чистое тряпьё. Поворочавшись, устраиваюсь поудобней, и мне бы задремать, но лезет в голову, как ловчее было сказать, да о чём бы промолчать…
«– Хорошая мысля приходит опосля!»
… так был же план, был! Слить информацию огольцам об Одессе, да о недоразумениях с Величеством. А меня, ети, адреналин из жопы ещё не выплеснулся, опосля скачек по крышам!