Юность
Шрифт:
– Ну, если даже Двойра… – неуверенно протянула Эсфирь и тут же засомневалась, – а прыщи?
Песса Израилевна только закатила глаза так выразительно, что какая-нибудь начинающая провинциальная актриса изошла бы желчью от зависти, но ж Молдаванка! Играть лицом и разговаривать руками здесь могёт каждый, и некоторые даже – талантливо! Играют, правда, в основном не на театре, а в разных панамах, но таланта там нужно ничуть не меньше, потому как публика очень уж требовательная.
– Фира! Доча! Ты сибе помнишь, какой тибе Егор встретил? Одни глаза и волосы, да сплошные ободранности по всей моей маленькой девочки, от коленок и до лица! И шо ты думаешь? Егор заметил таки не ободранности, а именно тибе за всеми ими! Как в столб с разбегу! Ну! Лицо как после бамца!
Девочка хихикнула, заново вспоминая момент знакомства, зарумяниваясь от приятных воспоминаний.
– А я и правда была такая… ну, ободранная?
– И снова тибе шалом и здрасте, – всплеснула руками мать, – а я тибе об чём?! Ты за свой тогда возраст вспомни! Если бы ты в десять лет думала об прыщиках и ободранностях коленок, я бы первая заволновалась об твоём душевном здоровье!
– Мущщины, – продолжила она наставительно, – видят нас не по кусочкам, как курочку на тарелке, а целиком! И если ты им по сердцу, то целиком и вся, а не только безпрыщовыми местами! Когда он начинает морщить нос при виде какой-то твоей отдельной части, то тут два варианта – или эта часть стала больше тибе всей, или мущщина ищет повод! Для уйти или вообще.
– Я тибе даже так скажу, – она чуть понизила голос, – шо даже прынцессы какают, ты мине поняла?
– Ма-ам, фу-у… – раскраснелась девочка.
– Это не «фу-у» – передразнила её мамеле, шлёпнув слегка полотенцем пониже спины, – а жизнь! Если б я слишком много фукала, тибе бы и на свете не было, ты тоже через «фу-у!» появилась, и даже не через одно!
– Ма-ам, – лицо у Фиры вовсе уж запунцовело, отсутствием воображения она никогда не страдала.
– Не мамкай! И это не только ту «фу», о котором ты подумала, но и во время беременности было много разного фу в поганое ведро! Ты думаешь, твой папеле мине за это разлюбил? Щас с разбегу!
– А это у тибе… – женщина наклонилась и поцеловала дочку в лоб, – возраст такой дурацкий! Шоб ты понимала, Егор из деревни и немножечко с Хитровки! Он как раз и понимает за жизнь, и видит в тибе не барышню с открытки, а всю целиком. Понимает и принимает.
– Ма-ам, – протирая глаза, вышел из спальни один из сыновей, – а шо у нас на поесть? Доброе утро!
– Доброе, милый! Сейчас, сейчас… – она засуетилась, разрываясь меж дочей и сыновьями, и Фира, поняв её метания, начала помогать с завтраком. Песса Израилевна, с превеликим трудом принижая голос, рассказывала ей за мужчин и за кулинарию, переплетая их странным образом в некое гармоничное целое.
Как-то у ней всё так получалось, шо мужчин надо было готовить по рецепту, навроде борща. Выбрать качественный продукт, довести до кипенья, а потом – р-раз! Одни ингредиенты за другими, да вовремя, да помешивая, да специи потом… Цимес будет, а не мужчина!
Позавтракав, они всем семейством отправились на Привоз, общаясь по дороге со встреченными знакомцами, коих набралось чуть ли не полгорода. Из-за общения со всеми и каждым шли медленно, так што народ начал уже тянуться не только туда, но и немножечко оттуда.
А шо делать? Она же теперь не просто так, а с возможностями и авторитетом, понимать надо. Кого пристроить, кого отстроить… сложно! Такая ответственность, такая ответственность… вся в делах!
– Песса! – фальшиво улыбаясь, издали поприветствовала её идущая с рынка Сара Минкина, с которой они в молодости почти дружили, – Прекрасно выглядишь для своего почтенного возраста!
– Сарочка! Я таки помню, шо ты старше мине на полгода с большим хвостиком, но извини – спешу, и мине не до скандалов!
Фира хихикнула еле слышно, но тут же приняла вид самый благонравный и кроткий, как и положено барышне из хорошей семьи. И пусть! Пусть эта хорошесть начинается лично с неё, важен сам принцип!
– Фира, доча, а ты чего молчишь, будто и не родная? Сделай мине одолжение, поддержи приличным разговором, как ты умеешь!
– Ма-ам! Будет опять как всегда! За приличный разговор на Привозе ты сперва начинаешь мной гордиться, потом смеяться за то, шо говорю не как все нормальные люди, а потом и обижаешься, потому шо таким разговором я вроде как стыжусь тибе и делаю нарошно!
– Ой, всё! – мотанула подолом мать, и некоторое время они шли молча, общаясь только со встреченными, а не с друг дружкой.
– Я и правда да? – перервала молчание Песса Израилевна, глядя Фиру, только кивнувшую молча, – Не замечала никогда. Обижаешься?
– Да не… поначалу-то оно и да, – поправилась девочка, – но быстро и нет!
– Скучать будешь? – мать повела глазами по сторонам, захватив разом улицы и подход к Привозу.
– Н-наверное… не знаю! Дурбан, это сильно не Одесса, но всё ж таки у моря, да и говорят – красивый. Не знаю…
– Наших там много, – приободрила её мать.
– Так оно и да, – с сомнением отозвалась девочка, – но будет ли там по-нашему, я таки сильно думаю за нет!
Рахиль ждала во дворе, сидя на лавочке под деревом и нервно обкусывая заусенцы. Завидев их, она заулыбалась с облегчением, и вскочив, торопливо поздоровалась, едва ли не приплясывая от нетерпения.
– Шо ты как неродная? – удивилась Песса Израилевна, – Если тибе сильно надо, то спрашивать разрешения за туалет не нужно.
Девочка в ответ хихикнула истерично и закусала губы.
– Та-ак… – протянула многоопытная женщина, – я так понимаю, шо ты имеешь нам кое-што сказать?
– Д-да… можно только… наверху, и… – она покосилась на мальчишек, – совсем втроём?
– Ой вэй… – пробормотала тётя Песя, – чует моё сердце, шо у тибе в ближайшем будущем возможны большие неприятности.
Закивав головой с видом самым отчаянным, та помогла поднять покупки наверх и начала разбирать их, роняя постоянно.
– Мне… – виновато улыбнулась она, – без этого совсем…