Чтение онлайн

Через некоторое время из машинного отделения раздался металлический стук. Видимо, Степану подвернулись подходящие детали.

Вскоре он снова разыскал Сухова. Тот обнаружил в кладовке целый набор запасных частей и заполнял ими свою кису — парусиновый мешок, специально взятый для такого случая.

Степан был чем-то обеспокоен.

— Слышь, старшина, — обратился Степан, просунув голову в дверь кладовки.

— Что тебе? — обернулся Сухов.

— Человек там. — В голосе Степана звучала тревога.

— Где? — Старшина оставил свою кису и медленно распрямился.

— В машинном… Понимаешь, поначалу показалось — груда ветоши, тряпье валяется, — торопливо стал рассказывать Степан. — Глянул поближе, а это человек. Зарылся в лохмотья и лежит. Похоже, мальчонка.

— Живой?

— Кажись, живой. Увидал меня и глазами заморгал. Но не двигается.

— А запчасти-то нашел? — поинтересовался старшина.

— Кое-что попалось.

— Ну и у меня кое-что. — Старшина положил в кису пачку резиновых прокладок. — С бору по сосенке — глядишь, отоваримся… Ну что ж, пойдем посмотрим, кого ты там обнаружил.

В машинном отделении было холодно, почти как на улице, и душно, как в давно непроветриваемом помещении, пахло застойной, затхлой сыростью. Свет проникал только сверху, через открытую дверь. Степан включил предусмотрительно взятый с собой фонарь и повел старшину в глубь помещения. Там, в самом дальнем углу, будто специально спрятавшись за машиной, на куче тряпья лежал человек. Скорее, человечек. Маленький, скрюченный, немощный.

Степан навел луч на его лицо.

— Вот он, — сказал со вздохом, — так и не двигался.

Некоторое время моряки молча разглядывали необычную находку.

— Ясно, малец еще, — в раздумье сказал Сухов. — Обессилел, видать.

— Совсем ослаб, — подтвердил Степан. — И дрожит, как тростинка на ветру.

— Ясно, заморился… — Сухов подошел вплотную, наклонился над мальчишкой. — Постой, да это же… А ну-ка, посвети получше… Вроде где-то я видал его… Ну да, знакомый малец-то. Вот и родинка на подбородке, и нос чуть-чуть лодочкой… Ясно, тот самый. Помнишь, позавчера в патруль ходили, на Фонтанку. Так это он, тот парнишка.

— Похоже, он, — согласился Степан. — Вот это номер! Да как же он сюда забрался?

— А слыхал, тетка у ворот про мальчишку сказывала? Ну, капитана-то давеча искал. Родственник, что ли. Он и есть, верняк… Что делать-то будем, Степа?

— Надо ведь, как проклятая блокада людей изводит! — возмутился Степан, оставив без ответа вопрос старшины.

— Она такая… — зло сказал Сухов. — Ничего, придет час — за все поганые фашисты ответят. — Эти слова он произнес вроде бы про себя, а затем склонился над мальчишкой, осторожно коснулся его плеча. — Эй, малец, ты слышишь меня?.. Как тебя зовут-то?

— Володя, — выдавил мальчишка, сдерживая озноб и уставившись на старшину потускневшими глазами. — Чистяков.

Слабо освещенное лицо склонившегося над ним человека показалось Володьке знакомым. Выпирающие скулы, приветливые с прищуром глаза — где-то он видел это лицо. Но когда? И при каких обстоятельствах? Похоже, моряк, но знакомых моряков у Володьки не было.

— Ясно, Володя Чистяков, — ободрился Сухов. — А как ты сюда попал?

— Сам пришел… — Володька замялся. — У меня записка есть.

Дрожащей рукой он достал из-за пазухи помятый листок бумаги и подал старшине.

И тут он вспомнил, где встречал этого моряка. Ну конечно, на Фонтанке. И всего два дня назад. А кажется, так давно. И второй — его Степаном зовут — тоже там был. Старшина тогда еще ему сухарь дал, да все зазря: потерял Володька тот сухарь вместе с портфелем.

Как в тумане всплыли перед ним события последних дней. А началось все с того момента, когда на страну напали фашисты.

Тревоги и заботы обрушились на шестиклассника Володьку Чистякова буквально с первого часа войны. Володькин отец, который служил в авиации Краснознаменного Балтийского флота, должен был утром 22 июня появиться дома. У него был запланирован отпуск, предполагалось, что Чистяковы всей семьей поедут в деревню на озеро Селигер, к бабушке. Но отец не появился ни в это утро, ни в последующие. А потом от него пришло письмо, из которого стало ясно, что воюет отец далеко от Ленинграда и увидеться с семьей сможет не скоро. Матери он передавал наказ беречь Володьку, а Володьке — всеми силами помогать матери и не робеть ни при каких обстоятельствах.

Когда к городу подступила блокада, письма от отца вообще перестали приходить. Мать извелась в догадках, а в октябре устроилась работать на фабрику, которая раньше изготовляла детские игрушки, а теперь делала патроны для боевых автоматов. Володька тоже пошел на работу. Школа не действовала, а ему не хотелось в такое время сидеть дома без дела.

Однако к весне сорок второго Володьке стало совсем плохо. После того как умерла мать — прямо на фабрике, у станка, — остался он один. В нетопленой, промерзшей комнате с голыми стенами (обои еще в январе содрали на растопку). Без пищи, тепла и света.

Ощущение у Володьки было такое, будто он с каждым днем таял. Посмотрелся как-то в зеркало — истощал до неузнаваемости. Высох вроде египетской мумии, какую он еще до войны в музее видел. Кожа да кости. Голова большая, торчит, как на палочке.

И двигался уже с трудом. Еле ноги переставлял. До мастерской в Апраксином дворе, где Володька под руководством деда Трофимыча ящики для патронов сколачивал, ходу десять минут. Бегом и того меньше. Теперь же ему полчаса требовалось, а то и больше.