Чтение онлайн

– Даже никогда не слышал, что у него имеется там собственность, – ответил я.

– В свое время Билл приобрел старый чайный склад: грубо говоря, стены и огромное пространство внутри. Некоторые считают, что его можно переделать в жилое помещение. Лично я не представляю, как там можно жить.

Финбар, бездетный вдовец, жил в построенном еще в середине двадцатого века элитном доме на Парк-авеню, где занимал роскошную квартиру из четырнадцати комнат. Поэтому меня нимало не удивило, что он считает, будто перестроенный склад немногим лучше мусорного контейнера.

– Билл сделал его герметичным, оборудовал сложными системами увлажнения воздуха, кондиционирования и пожарной безопасности. Он хотел передать вам этот склад вместе со всем его содержимым.

Адвокат вручил пачку извлеченных из сейфа бумаг вместе с кипой других документов двум мудрецам, которые принялись заверять их своими подписями.

– А какое там содержимое? – спросил я.

Финбар улыбнулся:

– Билл был очень деловым, необыкновенно здравомыслящим человеком, но в его жизни существовала одна сфера, где он ни в чем себе не отказывал.

– Искусство! – догадался я, пребывая в состоянии крайнего удивления, близкого к шоку.

– Точно, – кивнул Финбар. – Наверное, вы знаете: ваш приемный отец поддерживал многих неизвестных художников, скупая их работы, иногда целыми выставками.

– Однажды он говорил мне, – сказал я, – что большинство людей полагают, будто благотворительность состоит в том, чтобы внести деньги в какой-нибудь фонд. Билл же предпочитал материально поддерживать голодающих художников.

– Именно этим он и занимался долгие годы, выписывая чек за чеком. Билл был непревзойденным знатоком живописи и хранил все свои приобретения… Как вы думаете – где?

– На этом чайном складе?

– Ну конечно! Именно для этого он его и перестроил. Картин было так много, что склад оказался буквально забит ими, как пиломатериалами. Энди Уорхол, Рой Лихтенштейн, Дэвид Хокни, Джаспер Джонс, Роберт Раушенберг – список художников можно продолжать бесконечно. Вот, ознакомьтесь.

Он подтолкнул ко мне распечатку, и я перелистал ее. На каждой странице попадались известные имена.

– А как же Грейс? Неужели после смерти Билла она ни разу не спросила про эти картины?

– Я уже упоминал, что она не интересовалась ими. Думаю, в какой-то момент Билл сказал жене, что продал их, а вырученную сумму перевел в один из трастовых фондов. – Ханрахан бросил на стол еще один увесистый документ. – Естественно, я принял меры, чтобы застраховать полотна, а для этого их надо регулярно оценивать. Здесь самая последняя информация.

Я взял список: рядом с каждой картиной была проставлена ее стоимость, а на последней странице выведена итоговая сумма. Цифра впечатляла: да я, оказывается, очень богатый человек; может быть, не такой, как Камерон, но мое состояние всего вдвое меньше, чем у нее.

Трое мужчин наблюдали, как я встал и подошел к окну. Начался дождь, и я не сразу понял, что это не он, а слезы, навернувшиеся на глаза, затуманили мой взор. Даже в конце жизни, когда моя репутация вызывала у него серьезные сомнения, Билл продолжал заботиться обо мне. Разве можно было желать чего-то большего? Он был удивительным человеком, и я еще раз с горечью осознал, что должен был лучше относиться к нему.

Обернувшись, я взглянул на Финбара, и он передал мне все документы, подписанные и скрепленные печатями.

– Мои поздравления, – сказал адвокат. – Теперь вы владелец одной из лучших в мире коллекций современного искусства.

И вот теперь, сидя в одиночестве в дешевой гостинице на окраине Бодрума, я писал завещание. Мне надо было решить судьбу настоящего сокровища – драгоценных полотен, за которые многие хранители музеев отдали бы жизнь.

Коллекция Билла оставалась фактически нетронутой. Хотя я и провел много времени в тишине чайного склада, бродя среди высящихся стеллажей с картинами, иногда снимая, чтобы рассмотреть, какую-нибудь мастерски выполненную работу, которую никто не видел вот уже многие десятилетия, я так и не продал ни одно из полотен. Картины были частью Билла, и мое отношение к ним, как и к богатству, которое они составляли, было слишком трепетным, чтобы торговать ими.

Вопросом, как распорядиться наследством в случае смерти, я не мучился. Ответ не раз всплывал из глубины сознания, словно пузырьки кипящей жидкости.

Я написал в Музей современного искусства в Нью-Йорке письмо, в котором сообщал, что готов передать сто полотен на их выбор – при условии, что те будут выставлены в постоянной экспозиции. Я уведомлял также, что музею, кроме того, будут подарены рисунки Раушенберга ин-фолио, которые много лет назад стали поводом для нашего с Биллом визита в Страсбург. Подробно описав фотографию женщины в крестьянской одежде, идущей вместе с детьми в газовую камеру в лагере смерти Натцвайлер-Штрутхоф, – тот самый снимок, воспоминания о котором столько лет навязчиво преследовали меня во сне, – я попросил, чтобы музей приобрел ее копию.

Остальные полотна и склад, на котором они хранились, согласно моему завещанию, следовало продать, а вырученную сумму перевести на счет приюта для цыганских детей-сирот имени Уильяма Дж. Мердока.

И вот я добрался до самой трудной части своего послания. В заключение я просил администрацию Музея современного искусства смонтировать у входа в галерею, где будут размещены эти сто картин, небольшую экспозицию. Она должна будет включать рисунки Раушенберга, копию фотографии из лагеря смерти и следующее посвящение: «Передано в дар жителям Нью-Йорка в память о Билле Мердоке, который…»

Я долго сидел в тишине, потом отложил ручку в сторону. Не знал, что написать дальше, не мог подобрать достойных слов, чтобы отдать дань уважения памяти Билла. Я вспоминал, как мы ехали через сосновый лес в Вогезских горах, ощущал гнетущий ужас газовой камеры, вновь чувствовал, как сильная рука Билла сжимает мою ладонь, видел счастье в его глазах, когда он смотрел на меня сверху вниз. Внезапно мне в голову пришли слова, которые бы много значили для моего приемного отца: «Передано в дар жителям Нью-Йорка в память о Билле Мердоке его любящим сыном Скоттом».