Чтение онлайн

— А почему ты не вступился, не разнял? — строго спросил Хромов.

Сережа молчал, потупив голову.

— Испугался? — вновь опросил учитель.

Сережа не отвечал.

Варвара Ивановна поднялась со стула, подошла к мальчику:

— Подыми голову.

Сережа взглянул на нее, и снова брови его взметнулись кверху.

— Скажи, Сергей, а ты веришь в то, что Кеша мог украсть дневник?

Сережа с испугом взглянул на учительницу.

— Н-нет… — как-то растерянно ответил он.

— И я тоже не верю, — сказала Варвара Ивановна. — Это сделал кто-то другой и показал Кеше. Ты знаешь, кто это сделал? Кто этот трус, который боится признаться в своем поступке и хочет остаться в стороне?

Сережа внезапно закрыл лицо руками и всхлипнул.

Учителя переглянулись.

— Скажи, — вернул его от двери Кухтенков: — значит, неверно, что Евсюков напал на Владимирского сзади?

— Нет… Митенька еще назвал Кешу адмиралом сухопутного флота и велел убираться к чорту… и толкнул.

— Даже в этом ты оболгал товарища! — с гневом сказал директор школы. — Ступай!

— Какая теперь разница — спереди, сбоку, сзади… — оказал Хромов, когда Сережа удалился из кабинета.

— Большая разница, — возразил Кухтенков. — Всегда и во всем мы должны видеть черты будущего характера. Мы характер воспитываем, а не кисель с молоком.

После короткого совещания решили, что Варвара Ивановна, как классный руководитель, еще раз проведает Владимирского и постарается осторожно расспросить пострадавшего.

Хромову предстояло вызвать на откровенность Кешу.

Шли гуськом: впереди Зубарев, следом за ним Малыш, а последним Астафьев. К спине Трофима были привязаны лыжи — для Зои. За спиной Захара висело ружье.

Самыми трудными были первые пять километров — по застылой ледяной Джалинде. Правда, поверх льда была свежая присыпь снега, но лыжи то и дело скользили, и часто приходилось обходить огромные, отливающие темной желтизной вздутия пустоледа.

Ветер, налетая порывами, вздымал колючую завируху.

Легче стало, когда выбрались на лесовозную дорогу. По ней летом, после пожара, возили сушник к зимовью, а оттуда в поселок. С тех пор лесовозкой никто не пользовался, дорога была не обкатана. Шли по яркой снежной целине, испещренной следами волков.

Раза три или четыре за день Зубарев втыкал палку в снег и присаживался на пенек, поджидая спутников.

— Места-то, граждане, глухариные, — поощрял Троша Захара во время короткого привала.

Астафьев щурил зеленоватые глаза и скрывался среди мохнатых лесин. Раздавался выстрел, и вскоре охотник возвращался с подбитой птицей.

— Когда токуют, — говорил Захар, — вот тогда хорошо их стрелять. Они поют свое «кичивря-кичиврить» и ничего не слышат. Близко подпускают.

— Знаю, знаю, — скептически сказал Троша, — испытал это. В ту весну с Борисом за Олекму уходили охотиться. Приметил я одного цветастого, в шесть красок, петуха. Вот уж он меня наказал! Поет-поет, да вдруг и оборвет свое «кичиврить». И стоишь, как чучело, врастопырку пять-десять минут, пока этот глухариный певец отдыхает. Закичиврякает — шагов пяток пойдешь, опять остановишься. Хорошо, если за что уцепишься, а то стоишь, руки и ноги на весу, будто в полет собрался, и холодным потом обливаешься…

Малыш и Захар посмеивались.

— Наша царевна придет к готовому ужину, — заметил Трофим, когда в сумку Захара были запрятаны три глухарки.

И вновь они двигались тем же порядком: Захар сзади, Малыш посредине, Зубарев прокладывал лыжню по тугой снежной целине лесовозки.

Синеватые, в золотых брызгах звезды рассыпались по чистому небу, когда лесовозная дорога вывела ребят на наезженный урюмский проселок. Лыжники понеслись с крутого спуска. Через четверть часа тайга слегка расступилась, и перед ребятами вырос темнобревенчатый сруб старого зимовья. Уж с полсотни лет, наверно, а то и более, стояло оно в Загочинской тайге, давая приют таежному люду; ползимы этого года оно пустовало из-за болезни зимовщика, и многие предпочитали доезжать до другого зимовья — у ключа Серый Камень.

— Что-то, ребята, неладно! — недоумевая, сказал Трофим. — Ведь уж сколько времени, как здесь нет зимовщика…

Было чему удивляться: в одном оконце помаргивал тусклый огонек.

— Потише, Граф, — насторожился Тиня. — Может, там бродяги какие? Вот дело будет! И утекать надо, и Зойку не оставишь.

С секунду они стояли в нерешительности, поглядывая друг на друга.

— Там Зоя, — сказал Астафьев, — а если не она…

Он, не договорив, снял ружье.

Они приткнули лыжи к стене и тихо, с замирающим сердцем, приоткрыли тяжелую дверь зимовья.

За дощатым столиком, на котором догорал огарок свечи, сидела в шубенке, подперев упрямую свою голову, Зоя Вихрева. Рядом на столе, стоял ее полосатенький сундучок. Дрожащий свет падал на тоскливое Зоино лицо, на округлившиеся в раздумье глаза, на тонкие косички, спадавшие на воротник шубенки.

Дверь скрипнула.

— Кто там? — спросила Зоя, испуганно приподнявшись со скамейки.

Тогда все трое, друг за другом, вошли в зимовье.

— Лыжный кросс Новые Ключи — Урюм, — учтиво ответил Троша, подходя к столу.

— Зойка, — сказал Малыш, вытирая ладошкой глаза, — мы же тебя любим, дура ты упрямая!

— Даже я, — подтвердил Трофим.

Зоя подняла на него насторожившиеся глаза, но встретила еще невиданный ею очень добрый, очень внимательный взгляд.

А Захар Астафьев сел рядом с нею на скамейку и молча положил теплую ладонь на покрасневшие, ледяные коротенькие ее пальцы.

— Вот что, — распоряжался между тем Трофим: — каждому своя работа. Захар тащит хворост и топит плиту. Малыш разделывает дичь и готовит ужин. А я утешаю Зою.