Чтение онлайн

…Чудно, в самом деле, как одно с другим оказывается связанным! Алик подрабатывал к своей грошовой пенсии, заполняя бумажками конверты — бездумно, механически: плотная, тонкая, конверт; плотная, тонкая… Какие-то деньги поступали на его тощий банковский счёт, но ни взглянуть, ни проверить суммы он не мог. Плотная, тонкая, конверт; плотная, тонкая… Приехала Лера — помыть посуду, свинарник твой прибрать — и присела рядом на диван. Запахло влажной тканью и едкой химией.

— Я собрала грязное, сейчас постель поменяю. Посиди на кухне, ладно?

Стук постельного ящика, пауза. Снова хлопнула крышка. Лера что-то бурчала недовольно, как всегда, наводя в свинарнике порядок, и вдруг замолчала. Хрусткий шелест полиэтиленового пакета, вздох и наконец:

— Иди, я поменяла. По-хорошему, надо бы плед отдать в химчистку, но в следующий раз.

И внезапно:

— Пап! Откуда у тебя эта дрянь?!

Объяснил: работа. Монотонная, да, но не выбирать же. Главное, легко.

— Ты знаешь, что это за рекламы?

Голос у неё был накалённый, взвинченный.

— Тогда слушай: «У вас в гостях или у нас. Полная анонимность. Быстрая доставка в гостиницы, квартиры. Сауна, массаж и др. услуги. Медицинские гарантии. Ждём звонков круглосуточно».

Что говорил координатор с ржавым голосом? «Тебе без разницы что. Сегодня одно, завтра другое». Вот и другое. Стиральному порошку не дотянуться.

— Брось эту гадость! Я тебе всё привожу. Нужны деньги — скажи.

Алик усмехнулся.

— Он объяснил, что на курево мне хватит.

— Я купила блок сигарет. Откажись, пап!..

…точь-в-точь как они с Мариной в два голоса просили не ходить в массажный кабинет «Откажись!»

Она отказалась на третий день. Ничего не объясняла, бросила: «Я уволилась».

Умница, обрадовалась Марина. Мы бедные, но гордые.

Да уж, теперь никто из подруг матери не назвал бы его новым русским. Извлекли откуда то старые джинсы, Марина пришила тёплую подкладку под ношеный-переношенный плащ. Алик устроился грузчиком. И не в книжный — магазина как не бывало, теперь там продавали дорогой фарфор, следите за нашими скидками!

Новая работа пахла не типографской краской, а пропиталась тяжким винным духом от нетрезвых грузчиков и пролитого пива.

Валюха встретила его не удивившись, оформила быстро. Всхлипнула, вспомнив о Жорке, и долго таращилась, чтобы тяжёлая краска с ресниц не попала в глаза. Тяжёлые ящики таскали двое, Димыч и Серёга. Димыч, угрюмый мужик, утром выглядел лет на шестьдесят с гаком; опохмелившись и приняв на грудь свою дозу, выплёвывал окурок и молодел лицом от разлившегося румянца, так что казался немногим старше Серёги — сильно пьющего малого лет сорока с лицом, в распоряжении которого было не больше чем полтора выражения. В протоколе написали бы: без особых примет. Алик узнавал его не по лицу, а по древней выгоревшей болоньевой куртке.

В ассортименте магазина прибавились новые названия: спирт “Royal”, водка “Rasputin”. Однако здесь, на окраине, неизменным спросом пользовались дешёвый портвейн и водка под многочисленными псевдонимами. Владельца магазина никогда не видели, и Алик смутно подозревал, что никакого владельца не было, всем заправляла сама Валя. Все уважительно называли её по имени-отчеству, Валентиной Михайловной, один Алик по старой памяти Валей (Валюхой язык не поворачивался). По правде говоря, плотная женщина с уверенной походкой и кольцами на толстых пальцах мало чем напоминала прежнюю Валюху. Сыновья, бывшие школьники, превратились в модно одетых парней с крепкими челюстями, развитыми постоянным жеванием жвачки. Немногословные, широкоплечие, они время от времени возникали в магазине; Валя бурчала, но кошелёк открывала. В тесной комнатушке-конторе подвизался невзрачный мужчинка с близко посаженными глазами и срезанным подбородком, всегда пьяноватый; он заполнял ведомости, вёл неведомо какой учёт, ибо всем шуровала Валюха: принимала товар, лепила ценники на бутылки, в конце недели вывешивала потрёпанное объявление «Сегодня скидки!» и выдавала зарплату, тупым ногтем тыча в строчку ведомости: вот тут распишись. Свет в кольцах переливался радугой.

Многие жили скудно. Не стало необходимости менять рубашки каждый день — натянул старый свитер на выгоревшую майку, и хорошо. Дешёвые сигареты крепче дорогих, а бутылка в магазине всегда найдётся. Стиральную машину теперь включали редко — электричество дорогое, да и счётчик расхода воды красноречиво тикает; можно ведь простирнуть руками в тазу, потом той же водой пол помыть. Экономили на всём, это выматывало Маринины силы.

Неделями ничего не менялось в Аликовой жизни: магазин — отвердевшие мозоли на руках — законная выпивка, когда магазин закрывался на обеденный перерыв. Нередко и в перерыве в закрытую дверь ломились жаждущие покупатели, но никто не обращал на них внимания. Алику запомнилась одна женщина лет сорока в потёртом пальто со свисающим перекрученным шарфом и смятыми серыми волосами — женщина из тех, кто покупает водку для мужей. Она так неистово молотила по стеклу, что Валентина сама вынесла ей бутылку. Сунув деньги, та отошла, но не дальше трансформаторной будки, стоявшей по соседству с магазином, и сорвав фольговую крышку, жадно припала к горлышку.

— Люсинда поправляется, — хохотнул Серёга, — живёт неподалёку. Люська-шалава.

Серый индустриальный район, где кричащая реклама выглядела особенно дико, серые дома, равнодушные и тоже серые лица, привычная ругань. Всё было знакомо по книгам Джека Лондона, и Алик жил эту джеклондонскую жизнь. Иногда звонил матери — с работы, если Вали не было поблизости, бодро произносил одинаковые слова: всё хорошо, как у тебя дела? Мать ничего не знала о переменах в их жизни. Однажды обронила загадочную фразу: звонил твой друг, спрашивал. Откуда я знаю, он имени не назвал… Сказал, позвонит ещё.

Какая-то муть осела в душе от бестолкового разговора, муть и непокой. Не было у него друзей, кроме Жорки. Были друганы добывавшие травку. Самыми надёжными были Матис и Гирт — братья или родственники, прошедшие Афганистан; надёжные ребята.

Всё это крутилось в голове под стук ящиков, окрики шофёра, хлопанье двери в ожидании перерыва, когда со шпоканьем откроют первую бутылку и там же, на пустых ящиках, она пойдёт по кругу. Гирт и Матис, Матис и Гирт — всегда вместе, вдвоём, оба блондины (Гирт чуть светлее), мускулистые, как с плаката, носили в майки с фирменными надписями. Жорка спросил однажды, под крепкий косячок: а как вам удалось, ребята, в одном куске вернуться? Или через госпиталь?..

Парни переглянулись — они всегда коротко переглядывались прежде чем ответить, и в разговоре повисала коротенькая пауза; понимали друг друга без слов, как однояйцевые близнецы.

— Правда, как? — Алик блаженствовал от первого косяка.

— Тебе не надо знать.

Не надо так не надо. Дымок уже потёк, Алик задержал его во рту… вот так… ещё рано; вот теперь осторожно выдыха-а-а-ай.

— Травка помогала, — негромко произнёс кто-то из двоих.

Жорка что-то ответил, но ленивым голосом — он уже поплыл. Ещё затяжка — задержал — пошло, пошло, поймал! Говорят, открывается второе дыхание; нет, от хорошего косячка не второе, а третье, четвёртое дыхание появляется, а главное, ты словно в будке с прозрачными стенками сидишь, как в телефоне автомате: всё слышно, но приглушённо, а перед глазами всё другое, не как здесь, а как нигде, потому что образы непрерывно меняются, дразнят, вытягиваются в причудливые формы. За прозрачными стенками звучат голоса, но тебе не надо знать, от этого становится смешно, он смеётся, потому что стенки прозрачные только для него — ни Матис ни Гирт его не слышат. Голоса то приближаются, то слышны где-то в отдалении, гулко, словно в туннеле. Меняются звуки, вытягиваются многоцветные фигуры, собственная ладонь удлиняется на глазах, а снаружи доносятся бессмысленные клочки фраз: в тени семьдесят градусов — комплектация по весу — КамАЗ — погрузка — двести — пломба на груз —