Чтение онлайн

Хватит, что я с вами торчу в этом купе. Вслух отвечала вежливо: «Спасибо, не пью». Можно было придумать головную боль, желание поспать (и то и другое воспринималось недоверчиво, с обидой, а то и попросту враждебно). Переждать бурное гостеприимство можно было в проходе — встать у окна и пялиться в собственное лицо, а за стеклом одно тёмное пятно сменялось другим со скоростью сумасшедшей киноленты. Голова начинала болеть по-настоящему. В купе шло братание, вразнобой говорили, смеялись, и вот один голос доминировал, а другие внимали, признав лидера. Ритмично стучали колёса, не в такт им постукивали подстаканники под какофонию реплик: а вот у нас в роте был один чмо… моя всегда говорит, что… тут я смотрю — а он уже…

Спасибо самолётам — истребителям этого феномена.

Ни в Америке, ни в Европе не встретишь такого попутчика-эксгибициониста, подсаживающегося с бутылкой пива, бутербродами и готовностью распахнуть душу, пиджак или биографию; то, что было неизбежной повинностью пассажира, осталось позади, как и попытки осмыслить природу явления. Проще всего списать на загадочную русскую душу — никем ещё не расколотый орешек, ибо кто поручится, что он не пуст?

Движения не ощущалось — самолёт словно завис в ослепительном небе. Вероника сидела в проходе, сосед милосердно задёрнул шторку иллюминатора. Какая, в сущности, разница, над землёй летим или над морем?

Хельсинки, бывший Гельсингфорс, всегда был привычным мостиком по пути к Городу. Ника сделала когда-то схематичный рисунок, подобие чахлого генеалогического древа, где некий финский Авраам родил финского Исаака и далее по классической схеме, где одна из веточек привела бы к Улле, но не хватало фамилии, девичьей фамилии Уллы, и беспомощное древо засохло без корней. Если б отыскать незримые ниточки, найти кого-то из родных финской прабабки по городу и фамилии, но фамилии-то финского Авраама не было. Сохранились только фотографии, как иллюстрации к мифу. Фотографии со временем становились твёрже, костенели. Не случайно ведь скелеты подолгу сохраняются в напластованиях земли, и кто знает, какому времени принадлежал череп

Йорика в руке мятущегося принца?.. Без фамилии получался поиск вслепую, блуждание в неосязаемой и могучей паутине, как этот самолёт.

У Вероники был опыт. Однажды поддалась импульсу, минутному порыву в поисках отца — биологического отца, ветреного Пашки, который ни отцом, ни Пашкой, да и вообще никем ей не был. И не в пустоту уткнулась, ибо поиск оказался на диво лёгким, стрела попала в цель едва ли не с первой попытки. Правда, Мелекесс обрёл другое название, но Павел Кучумов проживал именно там. Гугл услужливо выдал результат, и всё ещё ведомая лукавой обманчивой лёгкостью, Ника прыгающими пальцами набрала номер.

— Да!

Голос мужчины был громким и раздражённым.

— Добрый день! Могу я поговорить с Павлом Кучумовым?

— Какой день?! Ночь на дворе. Кто это?

Не учла разницу во времени! — здесь бы нажать кнопку. Вместо этого послушно, почти обречённо назвала своё имя, пробормотав:

— Я ваша дочь.

…ложь, ложь: она никогда не была его дочерью.

В телефоне насторожённо молчали.

— Hello?..

— Не знаю ничего, — решительно отрубил мужчина. — Чего вы звоните ночью?!

Толкались разумные мысли: нажми отбой зачем ты это затеяла, никогда больше не звони. В телефоне билось эхо собственного голоса, блёклого, неуверенного: мою мать звали Лидией Лидия Донатовна Подгурская, она жила в Городе…

Снова последовало молчание — плотное, выжидательное — и вопрос

— Откуда вы звоните?

— Из Нью-Йорка. Я живу в Америке. Мне ничего не нужно, просто…

Молчание сгустилось, как ночь в бывшем Мелекессе. Ника хотела окликнуть, но голос ожил:

— Какое у вас материальное положение?

Снова задвоились буквы на мониторе, сердце колотилось от растерянности, недоумения, растроганности. Волнуется. Заботится.

— Нет-нет, вы не поняли! У меня хорошая специальность, я… Мне просто…

Человек за океаном то ли хмыкнул, то ли кашлянул.

— Просто, значит. Ну-ну. Просто даже чирей не вскочит.

— Но вы помните мою мать, Лидию?

— Ну, допустим. Помню, такая… родинка у ней на щеке. И что с того?

Теперь замолчала Ника. Мужчина продолжал.

— Я вас не знаю, и вы меня не знаете. Где вы мой телефон взяли? А, плевать. И больше не звоните.

Надо было самой отключиться, кретинка. И вообще не надо было звонить. В пятьдесят пять лет можно бы поумнеть. Let bygones be bygones — быльём поросло. Первыми в голову пришли английские слова, словно новый язык надёжнее отсекал и биологического отца, и ненужный разговор; отодвинуть как можно дальше, отбросить к самому краю, где кончается память и разверзается беспамятство.

Мать оказалась мудрее: слово «конец» на старой фотокарточке полностью соответствовало тому, что некогда произошло. Чужой человек из чужого города, знал ли он о существовании дочери? Наверняка знал, что будет ребёнок, иначе не уехал бы так стремительно, не сбежал бы, бросив неразлучных подруг — невесту и любовницу — и будущего младенца. В сущности, бросил не ребёнка, а всего лишь завязь собственной плоти, которая и человеком-то не считается до определённого момента.

Он ничего не помнит, отчётливо поняла Вероника; ничего. Не было у матери никакой родинки на щеке. Тогда зачем он интересовался материальным положением?

Два раза перепутала цифры, набирая другой номер. Инка только что пришла с ночного дежурства. Закурила — было слышно, как чиркнула спичка, — и слушала не перебивая.

— Конечно, беспокоится, — горький смешок. — О себе печётся.

— В каком смысле?..

— В прямом. Ну поставь себя на его место: дочь объявилась, родная кровь, и не где-нибудь, а в Америке! Звонит — и голос дрожит; а ведь дрожал, признайся? Старик (он старик уже, не забудь) спал спокойно в своём Трамтамтасе, и такой сюрприз. А раз в Америке, то деньги есть; сама же сказала: хорошо устроена, ничего не нужно. Тебе — ничего, а ему? Прикинь: ему сейчас хорошо за семьдесят, а пенсия — гроши… Скажи спасибо, что спать хотел, а то мог вцепиться мёртвой хваткой, и слала бы ты посылку за посылкой, а папенька звонил бы и ныл, что жрать нечего и на лекарства не хватает.