Чтение онлайн

Наступал следующий раз, и накапливались новые вопросы, прежние отступали, забывались, и бабушка перебирала знакомые имена незнакомцев из альбома, нет-нет да и вставляя новые.

Красивая карточка, смотри! Вячеслав прислал из Варшавы, он мануфактурой торговал. Нет, на карточке не Варшава — Париж, там должно быть мелкими буквами напечатано, прочитай, а то я без очков не вижу.

Деда? Нет, его в кирхе не… не крестили. Ты погоди: давай, я тебе гренки поджарю, как ты любишь, а то в школьной столовке вас бог знает чем кормят… За дом просили дорого. Царские деньги дорогие были, не то что нынешние. Ты кушай, я чайку заварю. Я со слов свекровки знаю, это было до того как мы с Донатом поженились. Отец её приехал из Выборга и настоял, чтобы купить. Может, сам и купил? Он лесом торговал, у него своя лесопилка была, хозяйство богатое.

Что карточки нету, так мы с дедом твоим и не венчались, не хотел он в церковь идти. Расписались в ратуше, это вроде теперешнего загса. Сниматься на карточку я сама не хотела — одета была не по-свадебному, в простое платье да жакетку, к тому же ноги промочила, как сейчас помню.

Вот те на! Чухонка вон в каком роскошном платье — небось они на машине с шарами и куклой приехали, не шлёпали пешком под дождём.

Упоительно пахли гренки, на кухне было тепло. Бабушка смеялась и качала головой.

Ну, ты выдумщица! Машина, шары… В то время карету с лошадьми нанимали, а зимой сани. Свадебный поезд нарядно украшали, чтобы люди видели!

— Какой поезд — ты же говорила, сани?!

И снова бабушка смеётся, а гренок ловко соскальзывает со сковородки на тарелку, как сани с горки.

Ты меня уморишь, золотко… Кушай, кушай…

У бабушки можно было засесть с ногами на диван и читать, отмахиваясь от напоминания об уроках, и разговаривать. Эти разговоры начинались с неповоротливых альбомов, усыпальниц кем-то запечатлённой прежней жизни, и сворачивали на малозначительные, но любопытные подробности, уводя от человека с игрушечным именем Мика, тем более что пропала большая фотография с рядами крохотных лиц под одинаковыми фуражками. Пропала, а потом нашлась: оказывается, выскользнула из альбома и лежала на дне шкафа обратной стороной, притворившись обыкновенной картонкой, — но бабушке нездоровилось, и смеялась она реже.

…вот она; спасибо, золотко. Я вздремну немножко, ты сама посмотри. Хотя ты сколько раз уж видела… Полное имя? Не знаю; Мика и Мика, в честь его финского деда, тот ему наследство отписал. Да какое там наследство, Мика и не дожил… Я не говорила? Принеси-ка мне стакан и таблетки, на столе в кухне лежат. Мика на войне сгинул. Да, за родину. Как и твой дед. Убили.

…спасибо, золотко; скоро помогут, не сразу. Горькие, конечно; только горькое лекарство на пользу, сладкое никуда не годится.

Вот и Доната моего убили, бумагу прислали из военкомата. А где похоронили, не написано. Письма вот остались. Не надо мне очки, я на память знаю.

Таблетки ли так действовали или сама болезнь, но голос начинал прерываться паузами, затихал и смолкал. Ника подхватывала: «…Мы, красноармейцы, выполняем великую освободительную миссию — очистить все города и веси, временно захваченные врагом. Очищая от озверелых фашистов Украину и Донбасс, мы видим следы их неслыханного зверства. Всюду, где они хозяйничали, оставался кровавый след. Вот тебе дикие звери в облике человека! С каждым городом, селом, населённым пунктом, отнятым у немцев, возвращается жизнь сотням тысячам украинцев, проживавших на родной земле тысячелетиями. Украина, где даже воздух пел гимн радости, временно одета в траур, а великий украинский народ, народ труда, составляющий единое целое с народом Советского Союза, с помощью своей освободительницы Красной армии, прилагает все усилия, чтобы в самое ближайшее время раз и навсегда уничтожить и изгнать из своей священной земли всю фашистскую нечисть и затем снова зажить счастливой и радостной жизнью в семье народов СССР».

Бабушка незаметно засыпала. Подхватив ранец, Ника на цыпочках шла к двери.

Когда бабушки не стало, её кресло пугало непривычной пустотой. Полина набросила на него старый плед, но плед не скрыл пустоту. Несколько раз кресло переставляли. Наконец его задвинули в угол к окну, чтобы не терзало взгляд.

О, пугающая долговечность — долговещность — предметов по сравнению с кратким человеческим веком! Останавливаются незаведённые часы, годами тикавшие на руке;

пылится мебель, история приобретения которой ещё помнится, но с уходом потомков умирает, ибо новый владелец о ней не ведает, да и к чему? Вот осиротевшие книги; стоящими заинтересуется букинист, обведёт притворно равнодушным взглядом корешки, смахнёт лохматую пыль особой метёлочкой и заберёт в свой магазин, а через некоторое время сбросит цену для покупателя, придравшегося к едва заметным карандашным пометам на полях. И ни продавец ни покупатель не знают, что в этих тоненьких карандашных буквах бьётся мысль человека, чьё сердце давно остановилось, как его часы. Другие книги, многажды читанные, потёртые, с отставшими корешками сдадут в утиль или швырнут в раззявленный вонючий мусорный бак. Чашка, любимая тем, кого больше нет — и пить из неё неловко, и выбросить невозможно. Когда душа истерзана болью потери, то хранят и выгоревшую от времени бумагу, как Полина хранила отцовские письма, а потом передала Нике. Любовь не передалась — нельзя любить фантом: дед оставался двухмерным, будь это портрет на стене или пачка шершавых листков.

Сын и дочка уважительно слушали, когда Ника цитировала наизусть отрывки, но что значило для них, выросших из одной страны и вросших в другую, слово «Сталинград»? Оба неплохо знали историю Второй мировой войны, но Великой Отечественной она для них не была, историю учили по другим учебникам.

Какая судьба ждёт письма потом, когда некому станет хранить их? Перечитывая, сканируя, Вероника старалась не думать, зачем это делает, но мысль оставалась — навязчивая, как случайный знакомый, с которым столкнёшься в автобусе и вынуждена поддерживать ненужный, вялый разговор. И не выскочишь на остановке, торопливо попрощавшись; изволь ответить. И что ответить что нужно сохранить их как документальное свидетельство? Но ни один историк не заинтересуется письмами без конкретных сведений о войне: боях, освобождаемых территориях. Информации, увы, мало.

«7/XII — 41 г.

Здравствуй, Вера.

Пишу прямо с передовых позиций, до сих пор не имел возможности. Заняли Ростов и двигаемся к Таганрогу. По прибытии в Таганрог дам телеграмму.

Жив, здоров, обо мне не беспокойся. Единственное, чего мне не хватает, это известий от вас. Удивляюсь, что от вас нет писем. На мою полевую почту и следует писать. Пиши всё подробно: как дети, как учеба Лидочки, как твоя работа и вообще как жизнь. Получила ли 400 р. которые я перевёл 16/ XI и получаешь ли по аттестату из военкомата деньги».

Названы были Таганрог и Ростов в ещё одном письме. С именами труднее: вскользь говорилось о бойцах — безымянных, за исключением единственного, младшего лейтенанта Чебаненко. Успел ли дед написать семье Чебаненко, как собирался? И как он это сделал — «был убит, место захоронения не установлено»? Дед уцелел во время бомбёжки, а Чебаненко погиб вместе с именем, остались фамилия и звание. Не может быть, чтобы Донат сообщил семье тем казённым языком, которым писали похоронки. Если бы письма были опубликованы, потомки Чебаненко нашли бы бабушку, Полину… Существуют же сообщества ветеранов, соцсети, наконец; однако участников войны всё меньше, а письма одного из них лежат у Ники невесомым грузом. Может, стоило в своё время прислушаться к словам Алика, какими бы бредовыми они ни казались, выяснить, о каком издании он говорил?..

Письма пережили деда, фотографические склепы — бабушку. Перейдя жить к тётке, Ника укладывала учебники в ящик шкафа, где наткнулась на старые альбомы. От нежелания готовиться к экзамену вытащила их на белый свет — любопытно стало, что же так пленяло в детстве, неужто нелепые старинные моды?

Теперь она разглядывала снимки более пристально, находила надписи на обороте, вспоминала имена. Наткнулась на пионерскую фотографию матери с тёткой, вспомнила разговор с Инкой и только сейчас увидела внизу крохотные цифры «1938».