Чтение онлайн

— Алька, папа погиб.

Она узнала новость от Полины. Брат молчал и вдруг спросил:

— А почему ты не плачешь? Теперь мама будет жениться с дядей Витей?

Из двух вопросов Ника выбрала более безопасный и объяснила, что у дяди Вити есть жена, и никто ни на ком жениться не собирается.

— Точно?

— Точно.

От второго вопроса сбежала в ванную — слишком много он тащил за собой такого, что братишке знать опасно; хватит, что знает она. Знают и другие, но для него мать сочинила удобную ложь, им же самим подсказанную:

погиб в горах, в опасном походе. Возможно, мать и ей скормила бы эту легенду, если бы не история вопроса.

…Был обыкновенный день, она вернулась из школы. Разочарование — родители дома. Мать тут же захлопнула дверь кабинета, но всё равно доносились громкие сердитые голоса. Что-то лязгнуло и стукнуло об пол. Уезжает, поняла Ника. Лучше бы с Инкой в кино пошла, подумала с досадой, и в это время папа гаркнул:

— Что? А то!.. Подружка твоя, Ленка, мне

<…> сосала.

Распахнулась дверь. Отец прошёл в прихожую — не с портфелем, а с чемоданом.

— Очень мило. Слышала? — Мать кивнула в сторону хлопнувшей двери.

Лучше бы не слышала.

Каждое слово имело смысл, но вместе складываться отказывались. Зачем он… про тётю Лену? В то же время внутри зарождался и нарастал тоскливый ужас, что такое может оказаться гадкой и уродливой правдой. Что-то похожее Ника испытала, когда дачная подружка поделилась с ней тайной зачатия, а она рассказала братишке.

День продолжался как ни в чём не бывало. Тётя Поля, откуда-то взявшаяся, привела Алика из садика, потом они с мамой разговаривали в кабинете. Пили чай из новых чашек — белых, с разноцветными горохами по всей поверхности. Тётка купила торт, хотя никакого праздника не было. Брат оторвался от книжки, когда мама сказала: «Папа не вернётся». Вечером, уже лёжа в кровати, он спросил шёпотом: «Это точно?». Ника притворилась, что спит. Как мама объяснила долгое отсутствие, а затем окончательное исчезновение из их жизни тёти Лены, Ника не знала. Временами очень хотелось увидеть весёлую парикмахершу, но как смотреть на неё после тех слов?..

Наступили зимние каникулы. Ника торчала дома.

— Можешь делать уроки здесь, — мама кивнула на письменный стол. — Или выкинем эту рухлядь к чёртовой матери?

Забыла, что каникулы?

— Почему у нас разные фамилии? — невпопад спросила Ника. В начале новой четверти придётся заполнять надоевшую анкету.

Если б эти дни не были такими тревожными и тоскливыми, если бы не то, что случилось, она бы не ответила.

— Мы с папой не сразу оформили отношения… в общем, были сложности.

Мать придвинула пепельницу к себе и закурила.

— Сергей собирался тебя удочерить.

И сразу возникла комната на Второй вагонной, скандальная Машка и папа, взявшийся неизвестно откуда. Значит, Людка сказала правду?..

Вот почему она не Михайлец.

— Только не говори, что для тебя это новость. Наверняка тётушка давно просветила. Раздражённо отбросив плед, она порылась в шкафу и протянула небольшую фотографию.

— Вот твой отец.

Решительное скуластое мужское лицо, на обороте карандашная надпись: «1949, конец».

— Оставь себе, — мать равнодушно махнула рукой.

В течение нескольких дней Вероника потеряла псевдоотца и обрела старый бумажный оттиск настоящего.

Михайлец — машинка для стрижки волос, помазок и бритва, гиря, мировая революция, деление в столбик. Ужгород. Оттопыренные уши. Алик, которого он подкидывал к потолку. Справочник по бухгалтерскому учёту, шахматы в деревянном гробу на крючке и вот эти, «Нервные расстройства» и «Пособие для следователей» на почти опустевшей полке.

Держа фотокарточку в руках, она показала на полку:

— Книги забыл.

Мать коротко бросила:

— Это мои книги.

И отвернулась к стене. Ника сунула фотографию в портфель. Всё изменилось: письменный стол превратился в «рухлядь», непонятные книги принадлежали матери; что же осталось от бывшего папы? Запах одеколона выветрился.

Далеко отодвинулся тот апрельский полдень четыре года назад, когда она вернулась из больницы, мама повернула ключ, и звук открываемой двери наполнил сердце счастьем. Нигде не бывает так хорошо, как дома! В прихожей висит мамино зимнее пальто, из рукава Аликовой шубки торчат варежки на резинке; на раковине новый жёлтый кирпичик мыла, от которого приятно пахнет хвоей. Всё как три месяца назад: открытая коробочка с мятным холодом зубного порошка, духи «Пиковая дама», кем-то подаренные матери, но не полюбившиеся; пудра. Мама называет её «рашель», и это звучит намного таинственней, чем обыкновенное слово «пудра». На полке, где обычно помазок и бритва, пусто — папа снова в командировке, куда увёз и свой пульверизатор, Алик называет его пшикалкой. Когда в пшикалке кончается одеколон, папа открывает пупырчатый флакон, переливает содержимое в пульверизатор, и по квартире разливается свежий горьковатый запах.

Привычные вещи, так не похожие на скудную больничную обстановку: кресло, стол под скатертью с бахромой — кому сказано, перестань портить вещь, если Ника плела косички из пышных кистей, — тарелка с надкусанным бутербродом, где твёрдый залоснившийся сыр торчал, как фанера, — со всеми хотелось поздороваться, коснуться рукой. Ещё хотелось позвонить Инке, но мама говорила по телефону, и Ника нечаянно заснула на кушетке, прижавшись щекой к вышитой подушке, до самого вечера. Проспала бы дольше, но помешал брат. Он вернулся из садика и сначала терпеливо ждал, когда Ника проснётся, но не выдержал и начал моститься рядом. От Алика пахло детским чистым теплом.

— Ты больше не уйдёшь в больницу? — жалобно спросил Алик.

— А ты скучал?

Он кивнул.

— Ага, скучал, а не пришёл.

— Мама не взяла. В твоей больнице карантина.

— Карантин, а не карантина.

— Не уходи больше, ладно?..

Больница сменилась школой. Пятый класс, вторая смена, чернильница-непроливашка, воткнутая в специальную дырку на каждой парте. Маленький колодец с засохшими пятнами чернил по краям — они тускнеют, отсвечивая то изумрудом, то бронзой как навозные жуки. Встряхнёшь её как следует, и непроливашка выплюнет россыпь фиолетовых клякс, как тогда на уроке ботаники. Кляксы высыхали, переливаясь, а Борька Лопухов у доски рассказывал о достижениях Мичурина.