Возвращение
Шрифт:
Руки дрожали; сам он не смог закурить, и Зеп поднёс ему сигарету к губам, щёлкнул зажигалкой. Алик подавился дымом, как было с первой в жизни сигаретой, слёзы навернулись на глаза. Несколько глубоких затяжек — и поток упрёков иссяк, оставив стыд и недоумение: на чёрта завёлся, кто тянул за язык?
— На плите макароны, — донеслось из прихожей. Прошелестела ветровка, дважды хрюкнула запнувшаяся молния: зеп-зеп; приятель ругнулся. — Чао.
Можно было включить радио, приёмник в изголовье, но не хватало сил на простое движение. Думать о еде не хотелось, и слежавшаяся лепёшка остывших макарон останется в кастрюле. Протянул руку за зажигалкой, но не нашёл. Очень хотелось взять её в ладонь. Он ощупал стол. Пальцы наткнулись на шершавую мятую газету, задели карандаш: он ожил и споро покатился, стукнулся об пол и затих, исчерпав энергию. Легко уколола вилка, лежавшая зубцами вверх. Под руку попалась пластиковая зажигалка — невесомая, игрушечная; дальше — пепельница с пыльношершавыми краями, батарейка. «Ронсона» не было. Под столом?.. За окном прогрохотала электричка — звук, оставшийся в памяти с детства, с дачных времён. Тогда же, в детстве, у него был игрушечный поезд с разноцветными вагончиками, и он ждал знакомого звука рикити-рэк, рикити-рэк там, где рельсы стыкуются — они составлялись из маленьких смешных лесенок, — однако поезд ехал медленно и почти бесшумно, то и дело спотыкаясь, когда рельсы-лесенки расползались. Он ложился на пол — если сощурить глаза, кажется, что поезд несётся так же быстро, как настоящая электричка, и в каждом вагончике сидят, едут куда-то крохотные человечки; сквозь полузакрытые ресницы можно было даже рассмотреть их. «Не порти глаза, — сердилась мама, — это вредно!»
Вагончики — вся его пролетевшая, запинавшаяся на стыке рельс, жизнь. Его глаза не видят того что вокруг, но закрытые или открытые, отчётливо помнят лица, краски и очертания. Главное — рассказать Нике про «вагончики», чтобы поняла и не осудила.
11
В пять утра франкфуртский аэропорт был тих и почти необитаем. Вероника проделала весь ритуал транзитного пассажира: нашла на электронном табло рейс на Хельсинки, почистила зубы и отправилась на поиски островка, где можно с комфортом пересидеть до девяти.
Она шла сквозь царство спящей красавицы: магазины Duty Free ещё закрыты, витрины светятся вполсилы; загончики для пассажиров с рядами стульев почти пусты; кое-где люди спят или скучают в ожидании. Молодая толстуха, клюя носом, кормила грудью младенца, сбоку привалился отец семейства. Вытянувшись на нескольких сиденьях, самозабвенно спал парень с прижатым к груди телефоном, у ног лежала толстая сарделька спортивной сумки: казалось, внутри тоже кто-то свернулся и спит. Ещё дальше неподвижно лежали, голова к голове, мусульманки, два чёрных кокона с торчащими белыми кроссовками. Быстро и уверенно прошла группа в лётной форме, трое мужчин и две девушки. Когда поровнялись, стало видно, что одной из них, сухопарой и мускулистой, не меньше пятидесяти: искусственный свет беспощаден.
Вожделенный островок оказался баром.
Чёрная стойка возвышалась напротив зеркальной стены, вдоль которой выстроились два ряда бутылок разных цветов и форм — настоящий и зеркальный двойник. Сверкал никелем кофейный автомат, а вокруг островка веером расположились столики. За одним застыла молчаливая пара: молодая женщина с опущенными глазами и мужчина, державший её за руку. Поодаль от них атлетического сложения парень неистово долбил клавиатуру компьютера, не глядя протягивая руку, чтобы глотнуть кофе. Бармен — обритая до блеска голова с яркими бликами ламп, чёрный костюм, в ухе серьга. С чашкой кофе (живая вода) и круассаном (наш насущный) Ника села за столик и воткнула в розетку изголодавшийся телефон. Обоим необходимо было заправиться: в следующем самолёте предстоят замёрзшая булочка, каменный зелёный банан и снова кофе — невкусный, но крепкий.
Итак, впереди четыре часа до рейса, почти три — полёт, а потом полтора часа в ожидании последней пересадки на маленький самолёт. Возвращение. Возвращение домой, как она по привычке думала о Городе.
…который давно перестал быть домом. С каждым приездом Ника замечала, как он раз от разу меняется, отстраняясь от не нужной ему встречи. Так бывает, когда замечаешь в толпе знакомого и улыбаешься, ускоряя шаги, в то время как он отводит глаза и, поднеся к уху телефон, говорит что-то громко, деловито, напрягаясь лицом, чтобы не встретиться с твоим ищущим взглядом. Город отчуждался всё больше с каждым разом. Ника для него не более чем обыкновенный турист- муравей — вон их сколько, медленно двигающихся по старой брусчатке. Не помню, равнодушно отвечает Город на безмолвный вопрос, где мне вас всех узнать; а главное, зачем? Это же ты уехала, ты сделала свой выбор; как постелешь, так и поспишь, а на твоём нынешнем языке: you made your bed, now lie in it. Город отвечал ей шелестом листьев, которые ветер нёс вдоль тротуара, пеньем проводов над головой, капающей с крыш водой; он говорил негромко на своём языке, не проявляя ни малейшего интереса к ней.
Телефон ожил, вспух жирным шрифтом новых сообщений. Жалко, что брат не пользуется электронной почтой — по телефону оба то неловко замолкали, то начинали говорить одновременно. Голос Алика не изменился. Вероника пролистала в телефоне звонки: вот этот, две недели назад, был особенно непонятным. Он был взвинчен, орал: «Сестрёнка как я рад!» — и говорил непрерывно, будто не слыша её.
«Я даже не проводил тебя, сестрёнка! Не знал, что вы уезжаете, но даже если б знал… Я в это время очутился в плохом месте, в неправильном месте. Не подумай, что в тюрьме, нет…»
Именно это Ника со страхом успела представить. И перед отъездом не смогла ему позвонить — обещал оставить телефон, но не оставил.
«Да где, господи?»
«В Афгане, сестрёнка! В самой гуще, в десантных войсках, прикинь? Вокруг пустыня, горячий песок и камни…»
«Но ты же…»
«…камни, раскалённый песок и камни, говорю. Самое страшное — камни: за любым они могли залечь, и страшно высунуть голову. Мой друг потерял каску. В смысле, шлем, и пришлось обвязать голову тряпьём…»
«Алька, я ничего не понимаю; давай при встрече, ладно?»
«При встрече само собой, со всеми подробностями, хоть они не для дамских ушей, честно говоря. Не могу дождаться. Ты с мужем прилетаешь?»
«Нет, одна».
«Когда высадились, нас было восемнадцать человек. Осталось двое. Главное — темно…»
«Ты о чём?»
«О том же, сестрёнка. Об Афгане. Как мы шли с полной выкладкой в темноте, не видно куда ставишь ногу. Темень — это самое страшное: можешь дотронуться до руки, до лица, а увидеть не можешь. Почти спишь на ходу, потом откроешь глаза — и вдруг ты дома, у себя в комнате, протягиваешь руку, включаешь лампу, но свет не зажигается, сплошная темнота, потому что спишь».
«Алик, Алинька… Мы наговоримся, ты всё расскажешь, а сейчас у вас ночь, постарайся заснуть».
«Я плохо сплю, Ника. Там, в Афгане, анаша помогала: затянешься пару раз — и летишь в сон только рукой автомат держишь, иначе никак. И темнота совсем особенная, не как дома».
«Спи, у вас уже совсем поздно. Давай прощаться».
«Ты обиделась, что я не проводил, да? Мне Поля сказала. Но я не мог, я присягу давал — неразглашение, то-сё. Никто не должен был знать, куда нас отправляют».
Сказанное так озадачило, что Ника наставила на странице еженедельника кучу сокращений и вопросительных знаков. В тот четверг, восьмого августа, она заказала билет, и после непонятного разговора толкнулась мысль: не вылететь ли раньше? Включился рассудок: ну, матушка, столько лет не виделись — ещё две недели погоды не делают, нечего пороть горячку.
Аэропорт оживал. Из окна в отдалении был виден длинный застеклённый переход, похожий на аквариум — люди двигались в одном направлении, как рыбы на нерест. Внизу ходили техники, заправлявшие огромный самолёт, и заряжающийся на столике телефон словно передразнивал процесс за окном.