Чтение онлайн

Мир был здесь настолько зелен, с таким богатством этой краски, что мне пришлось взглянуть на небо, чтобы убедить себя, что он не искусственный. Сверху было видно, где лежали рифы — или до сих пор лежат, если то, что я слышал, правда. Должно быть, мы летели на север, поскольку вряд ли в окрестностях Ривертона были такие места, как эта земля. Инстинкты говорили мне, что именно в таких местах жили гидраны, пока Тау не выдворила их в забытые Богом уголки планеты.

Тут не было и следа какого-либо поселения людей или гидранов — ничего, что могло бы воспрепятствовать намерениям облачных китов или планировщиков Тау.

Производственный комплекс располагался в середине волнистого моря зелени и сверху не был виден: лаборатории, перерабатывающие заводы, туннели пронзали матрицу застывших мыслей и вели к различным находкам, которые разведчики Тау сочли наиболее подходящими, то есть удовлетворяющими их высокоспециализированные интересы. Никогда эти рифы не подвергались систематическому, чисто научному исследованию, которое не было бы предназначено для получения больших прибылей в кратчайшие сроки.

Как далеко сможет продвинуться наша экспедиция в своих исследованиях, находясь между двух огней: с одной стороны, ограничения, оговоренные Тау, и, с другой стороны, возможные возражения гидранов против внедрения на их последний клочок священной земли? Нам было сказано, что Совет гидранов одобрил проект, но после того, что я узнал о похищении ребенка, я не был уверен, что Тау обсуждала этот вопрос с общиной гидранов. Я задумался, сколько мы действительно сможем успеть до того, как эти люди из ФТУ завершат свое расследование и покинут планету и экспедиция больше не понадобится корпорации как реклама их лояльности.

Мы спустились на открытую посадочную площадку в центре комплекса. По пути я слышал, как Воуно вел переговоры с охраной. Мы прошли сквозь систему невидимых защитных полей, спустившись с ясного неба в обманчиво открытое сердце завода. Может быть, Тау и позволяет себе небрежность с безопасностью рабочих, но даже намек на небрежность недопустим, если дело касается защиты производства от диверсий корпораций-соперников.

Когда мы вышли из флайера, не было видно ничего, кроме площадки и неба. Я поставил ладони козырьком над глазами, щурясь на голубой сияющий купол над головой. Облака сверкали, волнистые и полупрозрачные, словно вода, струящаяся по невидимым камням. Они напомнили мне те образы, которые я видел на голо-экране, но они были слишком аморфными, чтобы я что-либо мог сказать наверняка.

— Это облака? — спросил я Воуно.

Воуно снял вещицу, висевшую у него на шее, и молча протянул ее мне.

Я поднес ее к глазам, как это однажды делал он, и оказалось, что это линзы, которые тут же приспособились к моему лицу и зрению. Я сконцентрировался на экранах, изменивших мой взгляд на мир так же внезапно, как изменилось мое настроение. Я поднял голову к небу — и увидел их.

Все остальное провалилось, остановилось, прекратило свое существование. Облачные киты плыли надо мной, фильтры линз уничтожили их защитную оболочку из водяных паров. Я насчитал три, четыре, пять особей, каждая из которых представляла собой сообщество бесчисленных микроскопических созданий. Они двигались по воздушному океану как музыка, внезапно ставшая видимой, их формы медленно менялись, перетекали, подчиняясь скрытому ритму их медитаций, контрапункту ветра. Тут и там хрупкая завеса мыслей падала вниз дождем или вспыхивала как звезда в чистом воздухе.

Поглощенный музыкой, я вспомнил Памятник, вспомнил, как стоял на закате на плато рукотворного мира — еще одного недоступного пониманию подарка творцов. Я вспомнил изъеденную ветром каменную арку, которую мы называли Золотыми воротами, и призрачную музыку, наигрываемую ветром на ней… Я почувствовал в музыке универсальный язык, говорящий о той правде, которая не изменится никогда, и пытался понять, что хотели сказать нам творцы, создавшие видимую музыку.

Кто-то потряс меня за руку. Протс. Я сдвинул линзы на лоб и взглянул на него. На его лице было написано нетерпение и воодушевление. Я понял, что он хочет, чтобы я дал линзы ему. Получив их, он передал их одному из инспекторов. Я обернулся к Воуно. Он стоял так же, как стоял недавно я, защищая глаза руками и глядя в небо. Его тело было откинуто назад.

Я подумал, служат ли защитные поля, окружающие комплекс, еще и для защиты от падающих с неба грез. Насколько опасна работа Воуно, попадал ли он когда-нибудь под ливень мыслей облачных китов, который мог уничтожить его?

Инспектора осмотрели очки и передали их Протсу, молча кивнув. То ли они потеряли дар речи, то ли просто остались бесстрастными. Я взглянул на их лица. Остались бесстрастными.

Протс вручил прибор Воуно, проигнорировав мою протянутую руку.

Воуно отдал их мне, как только Протс отвернулся.

— Держи, — пробормотал он. — У меня есть еще пара. Мне обещали, что я смогу забрать всю вашу команду на наблюдательный пункт, когда это закончится. — Он кивком указал на инспекторов.

Я сообразил, что Лус имел в виду не эту поездку, а все расследование. Его взгляд выражал недоумение: какого черта мы делаем здесь, если можем отправиться в другое место и наблюдать, как над нами плывут без остановки облачные киты? Я лишь кивнул и проглотил вопрос: как он думает, почему — вот странно! — нам дали такую возможность?

Воуно направился к флайеру, должно быть, за вторым прибором.

Встречающая делегация появилась из сверкающего черепахового щитка исследовательского комплекса.

— Вам дали возможность выбирать, какую из разработок вы хотите посмотреть? — спросил я Озуну. Похоже, это была ближайшая разработка к Ривертону. Если Тау решала, что показать инспекторам, она выберет благополучный комплекс.

— Нам предложили три на выбор, — ответила она, разрезая слова как бумагу, — и сказали, что эта наиболее подходящая.

— И вы даже не удивились бы, если бы она оказалась слишком подходящей? — спросил я.

Она отвернулась, не ответив.

С полдюжины людей, приближающихся к нам, носили форму Службы безопасности корпорации Тау, но, когда они подошли ближе, я определил по их нагрудным идентификаторам, что это заводская охрана.

Мы пошли им навстречу, и тут я узнал одного из них — на его идентификаторе горело: «Шеф безопасности». Это был Бурнелл Натаза, отец похищенного мальчика.

Сначала он не заметил меня: он совсем не ожидал меня здесь встретить, равно как и я его. Я смотрел, как он сдержанно поприветствовал Протса, как смерил инспекторов прямым пристальным взглядом. Затем взглянул на меня, и его темное лицо окаменело. Я заметил, как он пробормотал что-то себе под нос: то ли вызвал подтверждение моих данных, то ли просто выругался.

Протс не уловил всего этого. Он знал о похищении ребенка — он был на станции безопасности Тау вместе с Сандом, когда пришли за мной, — но, может быть, не знал, кто именно похищен… Я снова взглянул на Натазу: в его глазах был отчаянный вопрос.

Я покачал головой, надеясь, что он поймет: что бы ни случилось, сегодня лишнего от меня не услышит никто. Я достаточно трезво оценивал свое положение.

Натаза и его легионеры пошли через станцию. Все, о чем говорил шеф, должно было уверить инспекторов в том, что производственные установки так же тщательно выверены, как безопасность федералов, и абсолютно подобны ей в своих действиях. Они провели нас по сводчатому проходу к поджидавшему трамвайчику.