Чтение онлайн

Все, казалось, функционировало так, как надо, насколько подсказывала мне память, но страх Сабана лежал линзами на моих глазах. Я внушал себе, что смерть чернорабочего была несчастным случаем, даже если Сабан считал, что подобные вещи происходят с ними слишком часто. Тау не осмелится позволить человеку уходить в глубь рифа в неисправном снаряжении перед лицом стольких свидетелей, перед лицом федералов…

Наконец я оказался перед лицом рифа. Я остановился, обернулся и в последний раз взглянул на тех, кто оставался на поверхности. Они стояли тремя группами: наша экспедиция и техники в одной, наблюдатели в другой, чернорабочие сбились в третью. В шлеме звучал голос техника, проверяющей данные. Я переключил мозг на автопилот, позволив своим скороспелым навыкам взять верх, давая ей правильные ответы, а риф волной вздымался над моей головой. Я задержал дыхание, когда мое тело почувствовало упругость неизвестной мне растительности, устилавшей границу рифа и воздуха. Я пробормотал слова, активирующие фазовые генераторы, и отправил свое тело вперед.

Я протек в породу с ощущением того, что тону стоя, словно и риф, и движение, и мои физические границы стали единым жидким целым. Я вздохнул, и холодный свежий воздух свободно и легко наполнил мои легкие. Я сделал еще один вдох, и еще, повернулся, маневрируя как пловец, чтобы оглядеться. Мир исчез, и я смотрел в дымку движущихся серебристых, светящихся серо-зеленых пятен. Я знал, что здесь будет свет — электромагнитные волны вокруг меня преобразовывали в видимый спектр датчики в шлеме, — но я не знал, что точно я увижу.

Не было никаких звуков, кроме осторожного шелеста моего дыхания. Перед глазами все еще мелькали цифры и символы — я приказал им исчезнуть: пусть технические данные строения рифа выводятся на дисплей техника, чтобы их отслеживал кто-нибудь другой. Они оказались вовсе не тем, что я хотел испытать здесь, не тем, что я хотел запомнить.

— Как ты себя чувствуешь? — проревел внезапно голос Хокинс из другого измерения.

— Отлично, — пробормотал я, досадуя, что пришлось разговаривать. — Примерно то, что я и предполагал.

Но это было не так. Никакое изображение не может быть как настоящая вещь, внезапно осознал я, потому что настоящее не повторяется никогда.

— Не говорите со мной. Я хочу… сконцентрироваться.

— Тогда иди медленнее, — сказала она.

— Хорошо, — прошептал я одно слово, почти не слыша себя, потому что все, сказанное чуть более громко, казалось криком. Даже стук сердца был слишком громким, назойливым, усиливаясь и угасая в моем сознании, в то время как я продвигался глубже в мерцающую тайну, которая поглотила меня целиком.

Постепенно я начал понимать, что тишина вокруг меня не была полной. Рифы шептали: скрытые значения и шелестящие секреты лежали как раз за границей моего восприятия. Наблюдая свет и цвет, и плотность, меняющиеся с моим движением, я ощутил, что слит с ними нераздельно, что поле рассосало мое ощущение себя, пока я не стал аморфным.

Я двинулся дальше, проплывая вперед, в неизвестное, мой путь освещался энергией поля. Единственным ощущением, осознаваемым мною сейчас, были перепады давления, извилистость траектории, меняющейся с каждым моим движением. Матрица, сквозь которую я проходил, ласкала меня то нежно, как мать, то с настойчивым голодом любовницы. Я проходил сквозь грубые, ржаво-красные поверхности, похожие на кирпичные стены, но с вкраплениями темноты, словно ночное небо вывернули наизнанку, внезапно попал в пустую белизну, и был ослеплен сверкающим снегом в бесформенном сердце метели. Я поплыл вверх сквозь белизну, вырвался из нее в вакуоль, заполненную горячим туманом, кувыркнулся, внезапно потеряв вес, пока костюм не стабилизировался.

— Там с тобой все в порядке? — спросил голос Хокинс, заставив меня сжаться.

— Хорошо. У меня все хорошо, — пробормотал я, пробираясь сквозь клубы светящегося газа.

— Хочешь выйти? — Это прозвучало не как вопрос.

— Нет. — Я достиг дальней стороны вакуоли, чувствуя, как замедлилось мое движение, когда я вплыл в плотное вещество. Я направился еще глубже. — Вы получаете хорошие показания? — Мне пришлось сказать связное предложение, так как я вспомнил, что неразборчивые данные могут повлиять на мою жизнь.

— Хорошие, — сказала Хокинс. — Действительно хорошие. Хорошие и чистые.

Я уже не слушал, опасно балансируя на том, что мой мозг определил как лестницу. Я вызвал данные, заставил себя изучить их, доказывая себе, что это только разность плотности между лентами протоидной керамики и сапфирной пены. Я снова выключил свои дисплеи и позволил себе карабкаться вверх, пока внезапно не проскочил сквозь другую стену, пульсирующую как пламя.

— Черт! — Мой собственный возглас удивления взорвался в ушах.

— Что такое? — Голос техника отозвался на моих чувствах примерно так же.

— Голова. Боже, здесь полголовы!

— Все нормально, — сказала Хокинс смягчившимся голосом. — Это… это не настоящее. Мы находили подобные вещи в рифах, это просто аберрация. Ты пробыл там достаточно долго, выходи.

— Нет, — прошептал я, поднимая светящиеся руки, заключая в них полузаконченный образ лица гидрана. Я видел, что это гидран, хотя глаза его были закрыты. Должно быть, он спал, но на лице его было такое выражение, как будто он был запечатлен в момент восторга. Образ замерцал и исчез, как отражение в воде, когда мои руки замкнулись на нем. Я опустил руки и наблюдал за тем, как он появлялся вновь. Я закрыл глаза, проходя сквозь него, продвигаясь глубже — в миллионы древних грез.

Восприятие матрицы, окружавшей меня, стало казаться чем-то большим, нежели простая разница давления. Я почувствовал, что рифы меняются, неуловимые, как дождь или шелковистая зыбь на воде, вязкие, как масло, мед, смола, пустые, как вакуум, как сделанные наудачу, — как моя жизнь.

Гидраны верили, что рифы священны, чудотворны, что они обладают силой. Я подумал, как они это определили, как составили подобное представление, если никогда не могли, как это делаю сейчас я, погрузиться в них. И еще я подумал, почему такое испытание рифов никак не отражается на их восприятии людьми.

Я отвлекся от этих мыслей, перемещаясь вокруг пульсирующей сферы света. Что-то задрожало во мне, как тронутая струна, — я услышал это непосредственно мозгом, как если бы я был инструментом, а риф играл свою песню на каждом нейроне моего тела. Я прислушался: теперь, казалось, каждое мое движение, каждое легкое изменение поля резонировало во мне — уже не просто цвета или свет, уже работал весь спектр моих чувств. Я слышал музыку, когда дышал, я вдыхал туман и пробовал резкий привкус озона. Мои чувства распахнулись как двери, одно за другим, впуская чистое великолепие ощущений. Мой мозг был протянутой рукой, а риф заполнял его пустоту.