Чтение онлайн

Первую подпись под этой петицией поставил начальник тюрьмы.

Исходник от mvtm:

Эта история случилась, когда Фидельчег только-только начинал работать на Кубе президентом.

Рабочий день у Фидельчега был ненормированный, так что работал он преимущественно по ночам, а днем болтался по улицам и общался с трудолюбивым кубинским народом.

С этой целью трудолюбивый кубинский народ обычно снимали с работы и сгоняли на площадь Революции, где Фидельчег выступал перед ним с зажигательной речью о необходимости ужесточения трудовой дисциплины.

Какое-то время трудолюбивый кубинский народ даже радовался внезапно привалившему выходному, но полгода спустя Фидельчег начал его утомлять.

– Да штожтакое. – вздыхал трудолюбивый кубинский народ, едва завидев на площади Революции представительную фигуру команданте. – Опять Фидельчега принесло. А работать когда?

Мало-помалу посещаемость фидельских лекций снизилась до того, что однажды, явившись на площадь Революции, Фидельчег не обнаружил там ничего, кроме многочисленных надписей.

«Вивафидельчег! – змеилось по стенам близлежащих домов и правительственных учреждений. – Мы тебя любим! Виваляреволюсьон! Сосьялизмо о муэрте! Заранее со всем согласны. Чмоке, трудолюбивый кубинский народ».

Тогда Фидельчег обиделся. Он позвонил Никите Сергеевичу Хрущеву и долго сопел в трубку правительственной связи.

– Дурилка картонная. – увещевал Никита Сергеевич.
– Хто ж так с народом-то работает? Надо, чтоб музыка играла, чтоб буфеты по периметру, чтоб бабам мороженое, а дитям флажки, то есть, наоборот.

– А чо! – бубнил Фидельчег, мусоля эбонитовый кругляш, обгрызенный поколениями государственных деятелей. – Чо, без буфетов, что ли, совсем никак? А как же патриотизм?

– Патриотизьм патриотизьмом, - строго поправлял Никита Сергеевич, - но без буфета, товарищ дорогой, это уже не патриотизьм, а идиотизьм! – и обещал, еслечо, лично помочь с доставкой воздушных шариков.

С тех пор у Фидельчега никогда не было проблем с посещаемостью массовых мероприятий.

Так-то вот.

Исходник от dmsh:

Концептуальное отличие кубического госслужащего от его многочисленных собратьев за рубежом состоит в том, что раз в году, в жаркую уборочную пору, он работает на государство по-настоящему.

Фидельчег не был исключением. Каждую осень он облачался в телогрейку и стоптанные дембельские кирзачи, запирал кабинет на ключ и ехал в колхоз по ананасы.

Председателем колхоза был старший брат Фидельчега, товарищ Рамон, по-домашнему просто Рома.

Еще на дальних подступах к колхозу Фидельчег смурнел, нервно бычковал в карман душистую сигару и остаток пути проводил в унылом молчании.

Товарищ Рамон встречал приезжих на околице. На нем был картуз типа сомбреро, линялая майка с чегеварами и благоухающие дегтем сапоги. В зубах у Рамончега торчала чудовищных размеров самокрутка. Сизые кольца дыма плыли в зенит, туда, где трепыхался на ветру кумачовый транспарант „Пламенный сельхозпривет трудовому десанту творческой интеллигенции!”

Под прицелом многочисленных фотокамер Фидельчег заключал председателя в объятья и лучезарно улыбался в объектив.

Потом все немного позировали для прессы: Фидельчег с мочетом, Фидельчег без мочета, Фидельчег на лошади, Фидельчег среди быков-производителей (третий слева – товарищ Фидель).

Потом журналисты отчаливали восвояси, и улыбка Фидельчега меркла под скептическим взглядом старшего брата.

– Ну, здоров, городской! – крякал Рамончег, смачно сплевывая в дорожную пыль. – А ряху-то, ряху нажрал на казенных харчах – мать моя женщина!

– Чо прям сразу нажрал. – оскорблялся Фидельчег. – У меня, чтоб ты знал, последние пять лет сплошные стрессы. Нервное истощение у меня.

– Оно ничего, - успокаивал Рамончег.
– Было нервное – будет физическое. – и с этого момента для Фидельчега начинался настоящий кошмар.

От рассвета до заката он полол, колол, пахал и сеял, окучивал и снова полол, а брат Рамончег стоял у него над душой и тонко проезжался насчет механизации сельского хозяйства.

Механизация в колхозе кончилась прошлой осенью, когда Фидельчег, увлекшись позированием, утопил в крокодильем пруду единственный колхозный трактор. Ржавый остов его доныне торчал в буйных тропических зарослях, которые Фидельчег все обещал вырубить, чтоб проложить по болотам шестиполосную асфальтированную магистраль.

С тростниковых плантаций доносилась тягучая песнь мачетерос. Их тоже должны были механизировать, да все руки не доходили. Тем более что рубить тростник Фидельчегу не давали, опасаясь членовредительства. Вообще, единственным сельскохозяйственным орудием, которое ему доверяли с момента трагической гибели трактора, была штыковая лопата советского производства, ГОСТ 19596-63.

Сломать такую лопату практически невозможно. Сам Эрнесто Че Гевара, сломавший на Кубе все, что можно, позорно спасовал перед гением отечественного военпрома и признал, что тут ему не мединститут, тут головой думать надо.

Под вечер, когда все нормальные люди уходили в клуб на танцы, товарищ Рамон доставал из подвала бутыль мутной кактусовой косорыловки и учил Фидельчега жить.

– А живешь ты как собака Жучка, - рассуждал Рамончег, со вкусом занюхивая натурпродукт засаленным рукавом. – Ни кола, ни двора, гавкаешь себе, гавкаешь, а что гавкаешь да зачем – кто тебя разберет…

Смеркалось. Теплый ветер приносил с болота крупных москитов. В бархатном кубическом небе дрожали жемчужные звезды, и в каждой из них Фидельчегу чудилась Валентина Владимировна Терешкова, первая советская женщина-космонавт.