Чтение онлайн

Молок появился к завтраку, являя собой настолько неаппетитное зрелище, какое только можно увидеть летним утром в семь тридцать: длинные и прямые, как пакля, волосы того и гляди окунутся в чашку с овсянкой, старая выцветшая рубашка с откромсанными рукавами открывает жилистые руки с текущими сверху донизу реками татуировок, еще более старые джинсы выгорели до небесно-голубого цвета с коричневым отблеском.

— Скажи Молоку «привет», Линн, — сказала мне мама, ставя кварту молока на стол рядом с его разрисованным локтем. — Я вчера взяла его на поруки из тюрьмы вместо твоего отца.

— Привет, Молок, — сказала я.

Он слегка повернул голову, и я увидела водянистый орехово-карий глаз, выглядывающий на меня сквозь пряди волос. Мне показалось, что настороженные нотки в моем голосе позабавили его. Наверное, мне тоже было бы смешно, если бы я была на его месте, но я не была на его месте. Я посмотрела на маму: складки ее хрустящего белого комбинезона, как обычно, выглядели настолько острыми, что, казалось, врезались в плоть. По утрам моя мама всегда выглядела исключительно хорошо, даже если накануне оставалась на ногах допоздна.

— Вождение в пьяном виде, — объяснила она, садясь слева от Молока со своей собственной чашкой овсянки. — Мы больше не можем этого терпеть.

— Вождение в пьяном виде не шутка, мам, — сказала я.

Молок выпрямился на стуле. Он выглядел как убийца с ножом в руке.

— Я имела в виду твоего отца, а не Молока, — пояснила мама. — Молока привлекли за воровство в супермаркете.

— Я поняла, кого ты имеешь в виду.

Молок взглянул на мою маму. Она похлопала его по руке.

— Не беспокойся! Я сказала, что ты можешь остаться — значит, ты можешь остаться. Если хочешь.

— А если нет? — проговорил он, поворачивая ко мне свое сумасшедшее лицо. — Вы не боитесь раскаяться в том, что взяли меня на поруки?

— Моя мама ничего не боится, — сказала я. — Ты что, еще не понял этого?

Прежде чем уйти на работу в свои «Хлопотливые руки», мама показала Молоку полный список заданий на день и прочла его перед ним вслух — на тот случай, сели у него, как она выразилась, «трудности с грамматикой».

— Вымой посуду, приберись в гостиной, пропылесось все ковры, протри тряпкой мебель на нижнем этаже, поменяй белье на постелях наверху — там три спальни, включая ту, где ты будешь ночевать, — и вымой обе ванные комнаты. Если сделаешь все как надо, то когда я вернусь с работы, тебя будет ждать угощение.

Он взял список у нее из рук с тем выражением лица, которое я называю Стандартным Тупым Изумлением. Мама, поднявшись на цыпочки, потрепала его по голове, повернулась и ринулась к двери в гараж; он заморгал и уставился ей вслед. «Ринулась» — единственное слово для описания способа, каким передвигается моя мама; стоит один раз увидеть, как она это делает, и ты понимаешь в точности, что это значит.

Он подошел к окну над раковиной, чтобы посмотреть, как она отъезжает.

Наконец он вновь повернулся ко мне, держа список в руке — насколько я видела, так люди обычно держат счет, вновь полученный из автомастерской. Он спросил:

— Она что, шутит?

Я намазала тонкий слой сливочного сыра на вторую половинку своего ржаного рогалика.

— Разве ты все еще в тюрьме?

Он захохотал, скомкал список и через плечо швырнул его в раковину.

— Во всяком случае, здесь меня скоро уже не будет.

Я встала, подошла к ящику с инструментами и достала пистолет.

— Мне так не кажется.

Его водянисто-карие глаза вдруг стали очень большими.

— Мать-перемать! Детка, да ты что?

— А тебе как кажется? А, Молок?

Его взгляд метался с пистолета на меня, снова на пистолет и снова на меня.

— Сдаешься? — спросила я. Он начал поднимать руки, в точности так, как это делают люди в телевизоре. — Посуда. Я помогаю тебе вымыть посуду.

Он сделал шаг в мою сторону, и я направила дуло в его промежность. Многие делают ошибку, целясь человеку в голову или грудь — но поверьте мне, понизив точку прицела, вы добьетесь куда большего внимания.

— Должна ли я убеждать тебя, что могу и стану использовать его? Неужели ты думаешь, что это первый раз, когда я завтракаю с осужденным преступником, которого моя мать взяла на попечение?

Он сузил глаза.

— Да черт вас побери, кто вы, люди? Что вы?

— Сознательные граждане, — ответила я. — Послушай, я желаю твоего присутствия здесь не более, чем ты сам. Однако так уж вышло. — Я дернула головой в направлении стола. — Собери посуду и отнеси в мойку. Я всегда могу сослаться на самозащиту.

— Ты что, собираешься весь день держать меня на мушке? Это единственное, что ты можешь сделать.

— Нам всем приходится делать то, что приходится делать, Молок, — сказала я. — Вот тебе сейчас придется немного похлопотать.

— Сколько тебе лет? — подозрительно спросил он.

— Шестнадцать.

— О боже!

Разумеется, он мне не поверил: я сложена как вратарь, спасибо генетике.

— В доме бардак, Молок, — сказала я. — Ну так как?

Он сложил свои жилистые руки на груди.

— А если я просто не двинусь с места?

— Тогда нас обоих ждет очень скучный день, — сказала я. — А вечером ты вернешься обратно в тюрьму.

До него наконец дошло.

— Но я не могу это делать! И здесь я тоже не могу оставаться, — сказал он. — Прошу тебя, милая… Линн… дай парню передышку, а?

— Ты уже получил передышку. Ты вышел из тюрьмы.

Он покосился на мой пистолет.

— Ну, более или менее, — добавила я. — Слушай, моя мама выглядит эксцентричной, даже по твоим стандартам…

— Это я уже слышал.

— …однако не надо думать, что она не говорит серьезно. Моя мама не шутит. Она просто не знает, как это делается. — Я показала на тарелки, ждущие на столе. — Давай, Молок, приступай. Ты ведь не умрешь, если вымоешь пару тарелок!

Он понял намек — но, скажу я вам, даже он сам был удивлен, осознав, что действительно собирает со стола чашки, ложки и тарелки и относит их в раковину. Все время, пока он споласкивал посуду и ставил ее на сушилку, я буквально слышала, как в его голове проворачиваются колесики: когда же наконец откроется просвет, чтобы попытаться совладать с этой здоровенной психованной девчонкой-гангстером; и далеко ли он сможет убежать, и быстро ли придется бежать, и что за чертовщиной он здесь занимается; и прежде всего — с какой стати он вообще согласился, чтобы его отдали на попечение абсолютно незнакомому человеку?