Вера
Шрифт:
Перевернула кровать, отыскала на днище наклейку.
Тот же год и день.
На старом пальто бирка из прачечной.
Смятый кассовый чек.
Цифры, цифры, цифры.
Вера погрозила кулачком вокруг себя. Повсюду камеры и микрофоны. Стараясь выглядеть непринужденной, оторвала прозрачную обложку от водительских прав, соскребла фотографию. Теперь никто не догадается, что это она.
Что-то коснулось головы.
Вскрикнула.
Махнула фонарным лучом.
Прямо перед ней покачивался абажур с огрызком взорвавшейся лампочки. Он опускался вместе с потолком. Шкаф полз на нее, стены сдвигались. Страшный скрип и скрежет обрушились на слух.
Под нажимом потолка шкаф хрустнул, боковые стенки и дверцы распались. На макушку надавило.
Склонила голову к плечу. К уху прижалась потолочная штукатурка, до которой еще несколько минут назад не смогла бы допрыгнуть.
Прислушалась к потолку, как к земле прислушиваются.
Нарастающий гул.
Полоснув по стене лучом, высветила новую дверь, которой раньше не замечала. Переставляя собой, будто куклой, приблизилась. Дверь сокращалась вместе с отведенным ей в стене местом. Вера толкнула ее головой и выплюнулась из ничьей комнаты.
Потолок и пол тотчас сомкнулись.
Вера обнаружила себя на полу в помещении, напоминающем ее нынешнее место жительства. В окно проникал осенний свет.
Тело ходило ходуном. То голову тряхнет, то колени стукнут, то всю передернет. Под лицом будто бегала мышь. Справившись кое-как с дрыгающимися конечностями, она осторожно выглянула – улица, сквер, карапузы на качелях.
Обследовала место.
Коридорчик. Кухонька. Санузел. В углу святая покровительница. Все, как у нее.
В зеркале опухшие, растертые глаза, царапина на лбу, халат испачкан и порван.
Умылась.
Снова глянув на отражение, отпрянула со вскриком – вместо грудей у нее торчали свиные рыла.
Стуча зубами, стала метаться, ища выход.
Коридор, кухня, опять коридор, дверь.
Вернуться не получается.
Снова дверь.
Вера завопила истошно и злобно, после чего стала издавать отдельные вопли – и было отчего. Прямо перед ней стояла мать.
Прекрасная проходимка, дважды соблазнившая Сулеймана Федоровича, оправила пышные локоны, сняла их с головы и протянула Вере.
И улыбнулась при этом доброжелательно.
Не помня как, Вера вырвалась и вот уже бежала по лестнице от преследующего стука высоких каблуков.
Световой день то ли начинался, то ли подходил к концу. Из густого синяка, расползающегося метастазами по небу, лил дождь. Каркнула взлетевшая с отбросов ворона. Вера задрала голову к своему окну на четвертом.
К стеклу прильнуло женское лицо.
Прячась в махровый капюшон, бросилась прочь. Споткнулась, расшибла колено. Пешеходный бетон блестел и выворачивался на сторону, проезжий асфальт гнулся черной змеей.
Животы домов распирало индивидуальным уютом, они едва не лопались от переваривающихся людей и мебели. Того и гляди кирпичные и монолитные пуза прорвутся и стандартный, и перепланированный быт хлынет наружу.
Встречные существа, сплошь мужской породы, пихали Веру, едва не сбивая с ног, роняли вслед гнусности, плевались, чадили потом, куревом, пищеварением. Она пробиралась среди плащей, курток и пиджаков.
Мокрые ткани липли и цеплялись.
Вывески рушились на голову.
Шлюзы светофоров едва сдерживали потоки автомашин.
Провода, звенящие от натяжения, стягивали разъезжающийся по швам улиц город.
Голова чесалась, Вера то и дело засовывала под парик пальцы и яростно скребла.
– Сестра, помоги, чем можешь. Деньги и паспорт украли, ночую на вокзале, – морда обряженного в добротную запачканную одежду смердела.
Вера стала рыться в карманах халата, но обнаружила, что поделиться нечем. Убедившись в ее финансовой немощи, проситель харкнул ей в ноги.
– Попробуй ягодок, – окликнула баба с корзиной. Вся укутанная, краснощекая, будто сидящая на самоваре. – Ягодки сочные, спелые, свежие. Волосы длинные, густые, хорошие. Комнатка теплая, уютная, ничья. Девять полюбишь, десять разлюбишь, с одним останешься.
Вера приблизилась.
– Распоясалась, – приветливо оскалилась баба вставным цветметом. – Блудить пошла! По кругу пошла! А отец кто, знаешь? Как сына назовешь? Халабурдун Билибердоевич?!
Лицо бабы показалось совсем не жирным. Гнусная предпринимательница хорошела на глазах, это уже была фигуристая девица, вовсе не красномордая, а просто румяная.
Более того, ее лицо казалось Вере знакомым.
Ее лицо было Вериным.
Вера подмигнула Вере, задрала подол и заговорила:
– Надо себя не уважать. Я не лысый. Ребенок – это ответственность. Скоро всему конец. Очень одаренный мальчик.
Неся околесицу, она вконец обнаглела и стала превращаться в девочку. Вера схватила Веру за патлы.
– Это мои волосы!
Ягоды покатились по асфальту, пожилая собирательница звала на помощь. Вера царапала ей щеки, пытаясь содрать маску.
Кто-то торопился мимо, кто-то глазел. Неравнодушные схватили и поволокли.
Вера вырвалась и побежала, она притихла, только когда забилась в закуток за мусорными баками.
Сколько времени она провела в укрытии, неизвестно, но когда раздались голоса, выговаривающие непонятные, спотыкающиеся, перекувырнутые слова, она была в забытьи. Мусорные контейнеры один за другим стали откатываться, и вот уже трудовые мигранты в дворницких робах весело рассматривали Веру.
– Спрячьте меня, спрячьте, пожалуйста!
Явился старший, бугай с вислыми усами. Помолчал и велел отвести ее в старый, приговоренный к сносу дом, где на разлинованных хлипкими перегородками некогда просторных квадратных метрах теперь жили семьи одомашненных кочевников. Предки их жгли и рубили, а эти смирные, летом метут, зимой скребут.