Вера
Шрифт:
– Ну, с богом, снимай, – наказал он, перекрестился, плюнул через плечо и, приседая, будто под пулями, пошел. Перебежав клумбу, он приблизился к экскаватору, стоящему перед строительным забором.
Вера следила за его перемещением сквозь окошко видеоконтроля. Только сейчас она обратила внимание, что вокруг старого особнячка, притаившегося во дворе, появилось ограждение с вывеской «реконструкция». Она знала, что означает такая реконструкция – домик обречен.
Режиссер, настоящий милитант, повозился с дверцей кабины экскаватора и скоро, никем не замеченный, вернулся.
Они отступили в его комнату.
– Все! – сказал он, стащив маску, обнажив пышущее радостным возбуждением лицо.
И вырвал у Веры камеру.
– Убери, меня могут узнать!
Вера осмелилась спросить:
– Что ты сделал?
– Первая акция!
– А что именно?
– Залепил жвачкой скважину дверцы. Утром никто не сможет открыть, и работы остановятся.
Он плюхнулся на разобранную постель. Рядом кособочилась коричневая этажерка, уставленная початыми сосудами, грязными рюмками, бокалами и фаянсом. Из-за многократно проливаемых напитков полки этажерки, покрытые кружочками и кляксами, липли не хуже ленты для мух. Внимание привлекали несколько заткнутых тряпками бутылок. Их наличие объясняло стоящий в комнате запах горюче-смазочных.
– Готовимся к противостоянию, – пояснил борец.
Повсюду были рассыпаны крошки и мелкий сор. Переполненные пепельницы попадались так же часто, как в иных домах попадаются букеты свежих цветов. В недавнем прошлом Вера несколько раз пыталась навести здесь порядок, оттирала и вытряхивала, но обитатель быстро приводил все в прежнее запустение.
– Чаю? – поинтересовался режиссер, усадив гостью рядом с собой на кровать.
Вера кивнула. Он выискал две показавшиеся наиболее чистыми емкости, плеснул коньяку, подал ей.
– За встречу.
Она сделала вид, что отпила, и притворно поперхнулась. В другой раз она бы обязательно помыла чашки, но теперь решила не нагнетать, ведь этот вечер может стать началом новой жизни.
Девять с половиной месяцев.
Маленький человек.
Он или она.
Лучше он.
Будет расти, капризничать, радовать. Будет помогать ей, жалеть ее, спасать. И всех остальных. Люди такие несчастные.
– Мы готовим акции по всему городу, – выдохнул режиссер после глотка. – Сразу на всех стройплощадках, где сносят памятники архитектуры. Ой…
Глазами, полными ужаса, он посмотрел на свой телефон, лежавший рядом. Схватил его, вскрыл, извлек аккумулятор.
– Дай мобильник!
Вера протянула свой. Он нервно вырвал, начал ковырять.
– Не открывается!
– А зачем?
– Надо полностью вырубить аппарат, иначе могут прослушать.
– Меня?
– И тебя тоже. Они ведь знают, что мы общаемся.
– Кто?
– Я уверен, в последнее время за нами следят: читают, слушают, – шипел начинающий подпольщик.
Так и не справившись с расчленением Вериного устройства для приема и передачи, он сунул его себе под зад.
– Когда я на улице по телефону говорю, то рот прикрываю, чтобы по губам не прочитали.
Он показал, как ладонь помогает сохранить тайну диалога.
– У нас серьезная организация. То, что ты видела, – только вершина айсберга.
Вера знала, что его сексуальная пригодность зависит от барометра самооценки. Если режиссер ощущал прочность собственного авторитета, выслушивал комплименты по поводу балета или срывал громкое одобрение соратников, то становился достаточно бодр и даже игрив. В случае невнимания окружающих, появления яркого конкурента в борьбе с застройщиками или обнаружения в почтовом ящике квитанции на оплату задолженности по ЖКХ, режиссер мрачнел, усы его увядали, и сам он валялся в постели, уткнувшись в стену, и на любой вопрос отвечал истеричным воплем. Его настроение легко регулировалось в сторону «ясное» и «хорошее» при помощи двух-трех комплиментов. К своим годам Вера уяснила – когда имеешь дело с мужчиной, лести много не бывает.
– Отлично выглядишь! Рубашечка новая.
– Подарили, – самодовольно расплылся режиссер, и стало ясно, что некая новая дамочка обивает его порог. Уж не кепочная ли? Впрочем, вряд ли.
– И загар, – продолжила подмечать Вера.
– Открыл для себя тональный крем, – простодушно признался режиссер, и Вера наигранно удивилась.
– Лидер должен внушать уважение не только словом и делом, но и внешним видом, – сообщил режиссер.
– У тебя получается, – нежно мурлыкнула Вера. – Слушай… – она набрала побольше воздуху. – Помнишь, ты говорил, что любишь детей…
Он издал неопределенный звук.
– Мне от тебя ничего не надо! Только сперма! – с неожиданной для самой себя ясностью заявила Вера.
И рассмеялась.
– Ты можешь не участвовать в воспитании. Даже хорошо, если ты не будешь участвовать…
– Как это не участвовать? Я же отец как-никак. Папаша!
– Ты мне очень нравишься, я хочу родить от тебя. Мне уже… – Вера замешкалась. Она не помнила, сообщала ли свой возраст. – Мне почти… короче говоря, пора принимать решение.
После ее поспешно поданного замысла, после паузы, за тем последовавшей, принялся рассуждать он, неожиданно проявив деловую хватку, которой раньше не наблюдалось.
– Я не могу разбрасываться собственным… хм… семенем… ничего не бывает просто так.
– Я оплачу. Чтобы все было честно, по закону равновесия. Ты мне, я тебе.
– По закону равновесия, говоришь… – он задумался, выдвинул ящик тумбочки, достал ту самую пухлую пачку старинных акций.
– Разбирал тут бабкины бумаги. Если бы не революция, я бы в золоте купался.
– Милый, я хочу продлить твой род.
– Вон что затеяла, – забубнил потенциальный отец.
Тревога, сомнение и подозрение прокатились резвой тройкой по его лицу.
– Чего ты испугался?
– Я не испугался.
– Просто хочу, чтобы ты кончил в меня, и все.
– Что значит «кончил, и все»? Это же… а предохраняться… а инфекции… – перекинув руку через плечо, он почесался.
Вера поспешила помочь, так и заскребла.
– Милый, ну какие инфекции?
Она гладила его спину, от которой исходила нарастающая спесь.
– Ты вертишь.
– Просто пришло время. Хочу ребенка. От тебя. Можно?
– Только не психуй.
– Я не психую.