Вера
Шрифт:
Того и гляди придется переходить, как многие ровесницы, на вахтовую любовь – полгода томишься на родине, полгода рыщешь по азиатским пляжам, чтобы хоть по-быстрому пригреться возле одного из тамошних торговцев бусами.
Она зафиксировала свое отражение и разместила на сетевой страничке. Никто не похвалил даже из жалости, лишь какой-то хмырь похабщину написал в личку.
Как-то раз она шла по тротуарам без всякой цели и не сразу услышала, что ее окликают.
– Оглохла, подруга?! – в самое лицо крикнула ей Наташа, смутно опознанная институтская знакомая.
Наташа складывала в блестящий автомобиль картонные пакеты с гербом роскошного магазина напротив. Рядом толкались два мальчика, лет семи и десяти, из той породы сытых царственных отпрысков, портреты которых регулярно размещали в родительской рубрике Вериного журнала.
Нельзя было сказать, чтобы Вера встрече обрадовалась. Она просто не стала противиться Наташе, а той и объяснять ничего не требовалось.
У одного из мальчишек, Вера не поняла у которого, скоро день рождения. Соберутся знакомые, мелких изолируют в детской, а взрослым – выпивка, веселье и неожиданные встречи.
Последние слова Наташа произнесла выразительно.
Перспектива оказаться в доме замужней, явно при деньгах, не привлекала, но от Наташи было не отцепиться. И Вере вдруг захотелось покорно пойти, куда зовут, прикорнуть и отдаться.
Владения Наташи встретили стриженой травой, дрожащими языками факелов и гроздьями надувных шаров. Веранда кипела киловаттами в клетке оконных рам.
Помешкав на ступенях, ловя запахи майского газона, Вера ступила в пекло, и ее сразу захлестнуло детскими голосами, заволокло запахами обеспеченных, устроенных и борющихся с лишним весом.
Вдоль стен громоздился ансамбль модной мебели. Электричество сверкало в хрустале сосудов, перламутре губного блеска и полированных поверхностях. Смуглые плечи дам и блестящие лбы кавалеров густели множеством оттенков благополучия. Обстановка была точно, как в Верином журнале о дорогих интерьерах, какой и должна быть обстановка у достойных людей с развитым, уравновешенным вкусом.
Хозяин дома, супруг Наташи, напоминал борца, идущего на противника. Про таких говорят, что по внешности не судят. Если он и не убивал своими руками, то вполне мог бы. Впрочем, человеком был явно не злым.
Гости подпитывались от столов с напитками и закусками, из-за которых улыбались юные лакеи. Вера забилась в угол, неподалеку от сидящей в кресле мамаши с южной внешностью, чья дочь, младшеклассница, то и дело подбегала за вкусненьким. Угощения в детской девочку не удовлетворяли.
Мамаша задарма не баловала, требовала стишок или название столицы далекого государства. По традиции колхидско-каспийского высокого происхождения она говорила с дочерью по-английски или, в крайнем случае, пересыпала свою речь английскими словами. За правильный ответ девочка получала лакомство, а неправильный ее оного лишал и обязывал сделать запись в специальной тетрадке – Книге Ошибок Жизни, подлежащих исправлению.
Наведывалась девочка часто, что вызвано было либо ее прожорливостью, либо избытком знаний. Она так разошлась, что крутанула гимнастическое колесо, завершив его шпагатом. Чудеса ловкости вызвали ленивый восторг, девочка получила умеренный, чтобы не разъесться, кусочек ягодного пирога, и только по Наташе было видно, как она едва сдерживается, наблюдая за южной мамашей, норовящей ее переплюнуть.
Присутствующие дети сплошь были воплощенными мечтами взрослых. Того мальчика отправили учиться в открыточную горную страну, потому что отец в его годы и помыслить о подобном не мог, а та девочка побеждает в конкурсах, о которых мать в свое время не слыхивала.
Повсюду торжествовал аристократизм вроде того, что встречается у стюардесс, обслуживающих первый класс. Прибирая за состоятельными подопечными, стюардессы начинают поглядывать сверху не только на коллег из «эконома», но и на их пассажиров. Аристократизм насмотревшихся.
Вера была подавлена, все ей было не так: лица казались надменными, улыбки вызывали подозрение, собственное платье представлялось немодным, приехала без сопровождающего, машинку свою подержанную специально подальше бросила, даже ребенка при ней не было. Такие показатели ставили ее на самую низкую ступень женской состоятельности.
Гостей меж тем разделила половая принадлежность.
Мужчины спорили о достоинствах и недостатках той или иной модели огнестрела, о недвижимом имуществе в теплых краях, о народе, о том, готов ли народ к свободе, и приходили к выводу, что не готов.
Женщины обсуждали театры, очередное переустройство дома или сада, и каждая успела хотя бы по разику справиться у Веры о муже и детках.
Нет?
А почему?
Ой, зря. Детки – от хандры лучшее средство. Лучше шопинга и заграницы. И (шепотом) кокаина… Сейчас такие технологии – я однажды троих разом принесла.
Детородные ударницы строили на лицах сострадательность и настойчиво советовали не забывать о неумолимых биологических часах. Искать местного, иностранца, анонимного донора, хоть кого. Впрыгивать в уходящий вагон. Cоветчицы наседали, и некоторые мужья, привлеченные Вериными кудрями и разговором, присоединились и стали совсем по-свойски ее отчитывать. Нельзя быть репродуктивной эгоисткой, надо рожать побольше русских.
Веру спас тост Наташи за здоровье хозяина дома. Пока та нахваливала своего медведя, надежного мужа, заботливого отца, верного слугу государства, Вера сдерживалась, чтоб не проорать:
Я вас ненавижу и презираю!
И завидую вам!
И боюсь быть такой, как вы!
И мечтаю быть такой.
Она выскользнула из окружения, поблуждала, наткнулась на горизонтальную плоскость, заставленную питьевым стеклом с отпечатками губ, увидела предназначенный для зажигания свечей коробок.
Стала чиркать и смотреть, как бежит огонь, как деревянная плоть чернеет и гнется. Спички гасли, она зажигала новые и думала, сколько у нее теперь могло бы быть деток. Вспоминала, прикидывала. Тот бы сейчас школу заканчивал, а эта бы только пошла в первый класс.