Чтение онлайн

Вот, еще немного…

Фон Лилленштайн нащупывал дорогу в темном, всегда темном пространстве, двигаясь как слепой, на ощупь, прислушиваясь к загадочному миру, которого нет. Под ногами была уже не игольчатая прель. Нет. Лишь колыхалась мутная взвесь и иногда проглядывали переплетенные, белые, как слепые черви, корни деревьев. А где-то рядом угадывался провал, огромный колодец, из которого ощутимо веяло холодом. Но цель Генриха была в другом месте.

Дышать стало невыносимо трудно. Он сделал шаг… Еще…

Вот он!

Из темноты на штандартенфюрера смотрел урод. Его черты не вызывали страха, только брезгливое, физиологическое омерзение.

– Ты мне нужен! – сказал Генрих. – Служи мне!

И урод повиновался. Потому что иначе не умел.

Связанные руки невыносимо ломило. Дышать было нечем. Горло скрутила жесткая судорога.

Фон Лилленштайн закашлялся, захрипел. Выгнулся дугой.

– Господин штандартенфюрер! Вам плохо? – забеспокоились пленные. – Позовите охрану!

– Думаешь, они чем-то помогут? Это же русские!

Кто-то попытался пододвинуться поближе. Кто-то привстал. Но Генрих замотал головой.

– Сидите! – просипел он. – Все в порядке!

Солдаты видели в нем командира. А пока жив командир – жива и надежда. Хотя какая у них может быть надежда? Разве только на скорую смерть…

Генрих зашевелился, толкаясь ногами, сел поудобней, так, чтобы ствол дерева не давил на шею.

Сверхчувствительность прошла, и теперь по телу разлилась прохладная волна онемения. Опытные люди говорили, что в такие моменты есть возможность захлебнуться собственной слюной. Очень глупая смерть, если вдуматься.

Фон Лилленштайн восстановил дыхание, подождал, пока в горле перестанет першить. И прислушался. Как обыкновенный человек.

Шелест ветвей. Негромкие разговоры, кто-то надсадно кашляет вдалеке. Сырая ветка потрескивает в костре.

И скрипит неподалеку веревка. Скрип… Скрип…

Генрих удовлетворенно кивнул. Теперь надо ждать.

Боль ушла, только немного кололо в затекших руках. После сверхчувствительности всегда следовал откат. Кожа уже онемела. Теперь приходил черед и других органов чувств. Перед глазами поплыл туман. Густой запах дыма куда-то исчез. И мир начал тонуть в тишине.

Теперь надо ждать.

Лилленштайн вспомнил, как давным-давно, в Берлине, он, будучи в гостях у какого-то высокопоставленного балабола, затесавшись в свиту Зиверса, повстречался с интересным человеком. Как же его звали? Лейн… Эйн… Да! Точно. Айнцигер. Обер-лейтенант… Имени Генрих не вспомнил. Он ясно видел этого офицера. Невысокий, крепкий, спокойный. Лыжник? Но имя выпало из памяти…

– Кажется, он пил арманьяк… – прошептал фон Лилленштайн, погружаясь в сон.

Скрип… скрип…

Обер-лейтенант отсалютовал ему бокалом.

Согласно требованию хозяина дома все различия между званиями были стерты. И окажись на месте Лилленштайна хоть сам рейхсфюрер, отдавать ему честь строго запрещалось. В теории.

Понятно, что офицеры остаются офицерами даже в штатском. И заставить их не соблюдать субординацию не может даже, наверное, сам фюрер.

– Гиацинт Айнцигер, – представился обер-лейтенант.

Лилленштайн сдержанно наклонил голову.

– Генрих фон Лилленштайн. У вас необычное имя.

– Причуда родителей, – сухо отозвался Гиацинт, и Генрих неожиданно почувствовал некоторую неловкость, представив, сколько раз за свою жизнь Айнцигер слышал эту фразу. – Я слышал, вы из команды Вюста.

– Да, наверное, так можно сказать.

– Тогда можно сказать, что мы с вами коллеги.

– Никогда о вас не слышал, – фон Лилленштайн удивленно поднял брови.

– Это не удивительно. Скорее всего, это наша с вами единственная встреча. Я завтра отправляюсь в Финляндию.

– По делам?

– Очень люблю лыжи, – Айнцигер пожал плечами. – А там сейчас очень холодно.

– В Финляндии дело идет к войне, – сказал Генрих, чувствуя себя очень глупо. Обер-лейтенант не мог не знать, что за каша варится в карельских лесах.

– Полагаете, у советской России есть шансы?

– Трудно сказать. Финны хорошо укрепились. Это вам не Мажино…

Айнцигер усмехнулся.

Через некоторое время лед отчуждения между ними истончился. Они стали говорить более свободно.

– …после того как мы вскрыли те могильники, проклятие не оставляет Альтмана ни на минуту.

Фон Лилленштайн смеялся, прикрывшись ладонью. Лицо его покраснело, из глаз текли слезы.

– Что, неужели все так плохо?

– Хуже, чем вы можете себе представить! – Айнцигер ответил с совершенно серьезным лицом, отчего у Генриха буквально начались колики. – Он не слезает с горшка.

Лилленштайн отвернулся, скрывая смех. На них уже начали оборачиваться.

– Прекратите! – взмолился Генрих. – Я сейчас лопну!

– А представьте, каково Альтману…

Генрих представил и затрясся.

– Но это же смертельно, черт возьми! Нельзя же все время…

– Генрих, неужели вы думаете, что для древних фараонов есть что-то невозможное? Это же духи! Я всерьез считаю, что вместо танков нам надо серьезно изучить этот казус. Представьте французских солдат, пораженных таким проклятием. Представьте линию Мажино, их бункеры…

Лилленштайн застонал.

– Хотя, конечно, принимать капитуляцию у генералов, которые не могут отойти от уборной и на пару шагов, несколько неудобно.

Генриха снова скрутил приступ хохота.