Вечное пламя
Шрифт:
И Иван бегал, бегал по траве. До тех пор, пока не споткнулся и не упал прямо перед большой ямой, полной водой до краев. А из воды смотрели на него с лютой ненавистью мертвые немцы. Тянули скрюченные бледные руки, скалились, жутко выкатывая бельма глаз.
– Ты не бойся, – сказала вдруг появившаяся рядом старушка. И Иван узнал ее.
– Пелагея!
– Ты не бойся, – повторила она, уперев вилы в землю. – Бегай. А я тут посторожу супостатов… Чтоб не лезли. Не мешали. А ты бегай…
И снова снились Лопухину травы, пахучие, свежие, удивительные, какие бывают только в детстве. И во сне.
Когда Иван открыл глаза, солнце уже взошло. Рядом, сжавшись, спал немец. Еще дальше сопел Колька. Парховщиков сидел с закрытыми глазами, все в той же позе. На бледном, осунувшемся лице резко выделялась многодневная щетина и круги под глазами. Побелевшие руки сжимали автомат. Казалось, красноармеец даже не дышал.
– Коля… – позвал Лопухин. – Коля!
Парховщиков открыл глаза, будто и не спал.
– Проснулся? Идти пора. Времени мало совсем. А из болота выйти надо. Стреляли мы сильно… Немцы искать начнут. И так леса чешут, как гребешком, а после такого салюта и подавно начнут. – Он осторожно потряс мальчишку за плечо. – Вставай, тезка.
Паренек вскинулся, вскочил на ноги, охнул.
– Болит все…
– Ничего. – Иван толкнул ногой немца. – Это мышцы. Да, мензурка?
Доктор удивленно хлопал глазами и тер лицо. Дышал он с хрипами, тяжело.
– Ты еще простудись мне тут… – проворчал Лопухин. – Куда пойдем?
Парховщиков молча махнул рукой. Иван посмотрел в указанном направлении и увидел бревна гати.
– Опять…
– Я пришел, увидел гать, ах ты ж, бедренная мать!
На сухое они выбрались сравнительно легко. Гать, судя по бревнам, была недавняя. Плотно сбитая и достаточно широкая, чтобы по ней можно было идти по двое. Впереди маячила полоса леса. И вот уже под ногами не пружинящий ненадежный кисель из грязи, торфа и травы, а мох, корни и настоящая земля.
Иван остановился. Присел. Потрогал…
– Никогда бы не подумал, что буду так рад обычной земле. Твердо и ничего не шатается! Хорошо-то как…
– Двигаться надо, – прохрипел Парховщиков.
Он дергал ворот гимнастерки, будто тот давил ему горло.
– Ты приболел, что ли? Хрипишь…
Красноармеец ничего не ответил. Только махнул рукой и двинулся в лес.
Они двигались как и прежде: немец посередине, Иван замыкает, а Парховщиков с Колькой впереди. Мальчишка что-то рассказывал красноармейцу, размахивал руками, но Иван слышал только обрывки разговора.
«Как он нас нашел? – задумался Лопухин, глядя в спину Парховщикову. – Не может быть, чтобы костер… Там огонек был как свечка. Да и выстрелы… слышно, конечно, но… Мало ли кто палит в лесу».
Но рациональное мышление, то, чем гордился в свое время Иван, после кошмарной ночи на болоте дало сбой. И ничего, кроме как принять на веру слова Парховщикова, не оставалось.
Костер. Выстрелы. Слышал. Нашел.
Чего еще?
Погрузившись в размышления, он едва не влетел в спину шедшему впереди немцу.
– Приехали.
Они остановились перед небольшой лесной тропой.
– Тут, ребята, наши дорожки расходятся, – прошептал Парховщиков. – Сами вы дальше. Сами. Без меня.
– Погоди, Николай… – Лопухин попытался найти какие-то слова. – Погоди! Может… Может, мы с тобой пойдем? Или ты с нами? Ерунда же какая-то получается! Куда ты один? Да больной еще…
Парховщиков вдруг улыбнулся.
– Нет, Ваня. Ты иди. У нас с тобой сейчас приказы разные. И нарушать их нам с тобой никак нельзя. Сам понимаешь.
Он сделал несколько шагов назад. Поднял руку.
– Постой… – Иван увидел тоску в глазах пограничника. Такую, что защемило в груди, да так, что ни охнуть, ни вздохнуть, слова все в горле комом стали.
– Спасибо, ребята…
Парховщиков развернулся и пошел прочь, шагая твердо, как на плацу. Автомат на плече…
Вскоре он скрылся за деревьями.
45
– Что делать будем? – тихо спросил Колька. – Карту утопили…
– Как утопили? – вскинулся Лопухин.
– А так. Нету карты. В болоте осталась.
– Твою мать! – Иван сел на теплую хвою. – А места эти знаешь?
– Плохо. Тут город рядом…
– Еще лучше. Кто там? Поди, немцы…
Колька пожал плечами.
– Парховщиков говорил, что лучше обойти его стороной. Знать бы еще, где эта сторона… А то забредем из огня да в полымя. И пистолета нет. И… – Иван покосился на немца. Случись что – доктор выдаст их с потрохами. Нож не револьвер, да и навыка требует.
Лопухин пошарил по карманам. Документы – слипшиеся от влаги бумажки. Компас.
– И то хлеб, – пробормотал Иван, устраивая кругляш компаса на ладони. – Пойдем на восток. – Он махнул рукой в сторону.
– По дороге, что ли? – спросил Колька.
– Получается, что так. Только… – Иван огляделся. Присмотрел заметную сосну, изуродованную какой-то неведомой силой, а потому кривую и с наполовину иссушенным, но еще живым стволом. – Надо одну штуку сделать. – Он вырыл ножом ямку, отрезал от рубахи кусок ткани и, завернув документы в тряпицу, аккуратно закопал их под сосной. – Мало ли что… Да и чую я, что городок этот нам никак не обойти.
– Как это?
– А так, – Иван развел руками. – Карты нет. Где находится отряд, мы не знаем. Плутать по лесу? Без еды и оружия?
– Так что ж, сдаваться?!
– Почему сразу сдаваться? Войдем в город. С людьми поговорим… Может, кто-то что-то слышал.
– Так они тебе и скажут. Вот, мол, там-то и там-то ищи партизанский отряд! – Колька презрительно скривился.
– Так, конечно, не скажут. Но мало ли… Где и что взорвалось. Стрельбу слышали. А мы уж сопоставим. На немцев посмотрим, что они делают, куда собираются.