Вечное пламя
Шрифт:
Иван взобрался по скрипучей шаткой лесенке. С некоторым усилием откинул люк. Сначала выглянул из-за края, потом забрался наверх. Какие-то сундуки. Под потолком пучки трав. Полка с толстыми книгами, покрытыми пылью. И пулемет «максим», глядящий стволом в окошко. В то самое, с выбитым стеклом.
– Вот те раз! – вымолвил Иван.
Позади бухнула крышка люка.
Лопухин обернулся. И в тот же миг завопил внизу немец.
Иван кинулся к люку, срывая ногти, вытащил из грязи железное кольцо. Потянул… Как влитая.
Грохнул кулаком. Рванул снова.
– Что за черт?!
Немец затих. Иван кинулся к окну, во дворе никого.
Лопухин вытащил «наган» и примерился уже окончательно вышибить раму, чтобы, в крайнем случае, спрыгнуть вниз.
– Эй! Кто там есть?! А ну, выходите, мать вашу! У меня граната тут!
В доме было тихо.
Иван напряженно смотрел на улицу и не увидел, как от стены позади него отделилась черная лохматая тень. Осторожно приблизилась, покачиваясь и дрожа…
Скрипнула доска.
Иван обернулся, и в тот же миг ему на лицо обрушилось что-то вонючее, мягкое, гадкое. Навалилось, обхватило и толкнуло на пол.
Лопухин рухнул на спину. Замолотил кулаками. Но вонючая мерзкая масса давила на лицо, мешая дышать. Тошнотворно воняло тухлятиной и еще чем-то, кажется, рыбой, водой, тиной. Будто лежалый утопленник всплыл перед грозой и страшной распухшей колодой прибился к берегу…
От этого пугающего омерзительного образа Иван забился, заверещал и наконец сумел выпростать из складок одежды «наган». Несколько раз ударил рукоятью туда, где среди тины угадывалось что-то твердое, может, голова…
Тяжесть сразу пропала. Лопухин напрягся, выпростал руки, освободил лицо и с наслаждением вдохнул свежий воздух. Отталкиваясь ногами, отполз подальше от воющего непонятного клубка. Щелкнул «наган». Иван прицелился и, всхлипывая от омерзения, крикнул:
– Лежи, где лежишь! Пришибу! Сука!
– Дяденька, не стреляйте! Дяденька!
Из-под старой, почерневшей от времени, рыболовной сети, которой на деле оказался «утопленник», высунулось чумазое детское личико. Испуганные голубые глаза.
– Ты что же, засранец?.. – Лопухин уронил руку с револьвером. – Сволочь… Он облегченно выдохнул. – Напугал как… Я чуть не помер.
– А если б и помер, так и черт с тобой, – вдруг огрызнулся мальчишка.
– Но-но! Разговорился. А ну, вылезай, вниз пошли, – Лопухин дернул «наганом», но с боевого взвода оружие снял.
Странно, но люк открылся сразу. Иван ухватил мальчишку за ворот и спустился вместе с ним. Очутившись на полу, парень попытался убежать, но военкор держал его крепко.
На полу, прижатый вилами, лежал немец.
– А ну, отпусти мальчонку! – Вилы в руках держала старушка. Крепкая, из тех, что до последнего вздоха сами носят воду из колодца и помирают не в постели, а в поле. – Отпусти! А не то… – Она посильнее прижала немца к полу.
– Ну-ну, – пробормотал Иван. – Ты не очень. Чего взбеленилась? Он меня, между прочим, чуть не убил.
Паренек снова попытался дернуться, Лопухин перехватил его за шею и легонько прижал.
– Ай…
– А ну, отпусти! – Старуха дернулась вперед.
– Ага. Я его отпущу, а он вон за топор схватится. И чего мне тогда делать? Вас обоих убивать, что ли? Ты всех так встречаешь? В вилы?
Старушка молчала.
– Ты мне немца не попорть. Он нужен еще. Извини, мать, за картошку… По лесу плутаем, уж черт знает сколько…
И только тут Лопухин вспомнил, что он до сих пор одет в остатки немецкой формы.
Иван разжал пальцы. Парнишка ужом выскользнул из-под его рук и исчез в сенях.
Старуха отодвинула вилы. Немец обмяк и вроде как сознание потерял. Сомлел.
– Картошки не жалко… – проворчала бабка. – Сам-то кто?
– Иван Лопухин. Журналист я. – Иван улыбнулся, стараясь понравиться. – Русский! – Он хлопнул себя по штанам. – Трофейное это.
– Трофейное… А с этим чего? – Старуха пнула немца. Тот даже не пошевелился.
– Врач. Немецкий. Военнопленный, так сказать. Так что обращаться с ним надо как полагается по… – Лопухин прикинул, слыхала ли бабка умное слово «конвенция». – В общем, аккуратно.
– С чего бы?
– Ну, военнопленный. Закон есть такой, про военнопленных. – Иван спрятал оружие. – И доктор к тому же. Нужный человек.
Старушка посмотрела на немца. Все еще зло, но уже как-то иначе. Доктор.
Лопухин присел к столу. Осторожно, поглядывая на вилы в руках у бабки.
– Как звать-то тебя, мать? – Он с отвращением понюхал руки. – Черт. Гадость какая… Чуть не удушил меня твой внучок…
– Не внучок он мне. Пришлый. С… – Она кинула быстрый взгляд на Ивана. – С деревни. Родственник.
Она вздохнула тяжело. Потом унесла вилы к дверям и выудила откуда-то из-под тряпок мутную бутыль самогона.
Иван тем временем поднял доктора на ноги и посадил на табуретку. Тот вяло хлопал глазами и испуганно косился на старушку.
Немцу не налили, он, впрочем, и не настаивал.
После первой последовала вторая…
– …а до нас не добрались. Старик мой как ушел в лес, так и не вернулся. Уж и не знаю… Ведь всю деревню под ножи пустили! Всю! – Бабка Пелагея стукала себя в грудь сухим кулаком. – И никого ж не осталось… Никого! Только племяш убег. Ничего мне не рассказывает…
Старуха говорила долго. И не Ивану уже, а так… сама себе, чтобы не забыть. Всю свою жизнь. Тяжелую, непростую. И гражданскую. И коллективизацию. И как комиссара в болоте утопили. И как потом дед пулеметом следователей шуганул. И как с обрезом в леса ушел, когда немцы деревню кровью залили…