Чтение онлайн

И Варя, со всеми своими парашютами и дрелями, найдет безумца себе под стать, и тоже выйдет замуж, и у Льва появятся внуки, которых он будет видеть только на фотографиях. А сама Люда станет бабушкой, не дожив до тридцати… Ладно, скажем, и. о. бабушки. В общем, многое может случиться, и они со Львом переживут это вместе, даже находясь по разные стороны стен сумасшедшего дома.

Вытерев тарелки и убрав в буфет, Люда с осторожностью принялась за хрустальные бокалы. За шумом воды она не услышала, как вернулись родители и мама вошла в кухню, опомнилась, только когда увидела ее руку, закрывающую кран.

– Я скоро заканчиваю, – сказала Люда.

– Оставь. Пойдем в комнату, поговорим.

Люда послушно пошла, ежась от привычного тоскливого страха.

Мама усадила ее на диванчик, сама устроилась рядом и неожиданно обняла, совсем как раньше:

– Ты знаешь, доченька, я будто очнулась, – протянула она задумчиво, – точнее даже сказать, будто протрезвела.

Люда молча прижалась к ней, наслаждаясь давно позабытым маминым теплом.

– Только сейчас начинаю понимать, какую дичь я натворила. Не знаю, простишь ли ты меня когда-нибудь?

– Мам, я не сержусь. Сама тоже хороша. Фактически все так и было, в чем вы меня обвиняли.

– Ах, Люда, помнишь, ты сказала про Иоланту? Вот я тоже не знала, что можно как-то иначе. Я ведь тоже росла так, что надо было постоянно чему-то соответствовать, что-то соблюдать, держать себя в руках, думать и чувствовать только то, что разрешено думать и чувствовать. У матери всегда должны быть рычаги воздействия на детей, чтобы направить их в нужное русло для их же собственного блага. Любить свое дитя таким, какое оно есть, – это разнузданность и дикость, хуже этого вообще трудно себе что-то представить. Так мама меня воспитывала, и мне в голову не приходило сомневаться в истинности этих постулатов. Мама – это же святое, она идеал. И дети тоже святое, – мама усмехнулась, – так и вышло, что у меня были мать, дочери и муж, а близких людей рядом не случилось.

– Мам, ну что ты говоришь…

– Все напоказ, все силы брошены, чтобы превратить родного ребенка в послушную марионетку, исполняющую свою партию в спектакле под названием «идеальная семья». И в кругу благородных людей это называлось правильным воспитанием, – мама невесело засмеялась, – прости, Людочка, я просто не знала, что бывает по-другому. Что думать нужно не о том, кто с кем спал, а что ты ждешь с войны любимого человека.

– Да все в порядке, мама. Если ты на меня больше не сердишься, то все позади, – сказала Люда.

Но мама будто ее не слушала:

– Но это и не с бабушки началось… Ты помнишь, что она дала тебе пощечину перед уходом?

Люда кивнула.

– Ты, верно, не поняла за что. Ты не знаешь, но ей пришлось вот так отречься от моего отца. Я была маленькая совсем, почти ничего не помню, только тоску, папиросный дым и бесконечные разговоры. Поверь, нелегко ей это далось, просто не было другого выхода. Иначе ее бы тоже посадили, а меня забрали в детский дом, так что она не себя, а меня спасала, но, видно, что-то важное в себе ей пришлось для этого сломить. Страх тогда был, Людочка, а в страхе настоящая любовь не рождается.

– Я не знала.

– Не вини ее. Отца все равно расстреляли, она ничем не могла ему помочь. А так что, ее бы в лагере уморили, меня в детском доме, и ты никогда бы не родилась.

Мама крепко притянула Люду к себе.

– Никто не виноват, Людочка, но я горжусь тобой, что ты сумела порвать эту цепь страха. Ты смелая, стойкая и родишь прекрасного ребенка.

Люда отпрянула:

– Ты знаешь? Откуда?

– Я плохая мать, но такие вещи все же чувствую, – мама с улыбкой погладила ее по голове, – все будет хорошо. Мы с отцом поможем.

* * *

Только я собираю волю в кулак и сажусь писать истории, как внезапный телефонный звонок отрывает меня от этого интереснейшего занятия. Беру трубку, так и не сообразив, Ищенко – это тот, что в пятой палате справа у окна или слева. Придется возвращаться, проводить рекогносцировку на местности.

Регина Владимировна просит зайти. Радостно бросив ручку, я выбегаю из кабинета. Иду к начальнице, значит, по работе.

Она сидит за столом с суровым видом, будто принимает экзамен:

– Ну-с, Татьяна Ивановна, – произносит строго, – если хотите пообщаться с вашим любимцем Корниенко, поторопитесь.

– Что с ним? Переводят?

– Нет. Я его выписала.

– Как выписали?

– Шариковой ручкой. Так что, если имеете что-нибудь ему сказать, идите сейчас, пока он собирает вещи. Что-то мне подсказывает, что он вряд ли по доброй воле зайдет к нам в гости.

– Но как у вас это получилось?

– Да я что-то подумала, как Раскольников, тварь я дрожащая или право имею? Поймала за мягкое место Мишку Койфмана, он мне с огромным удовольствием консультацию написал, что признаков психического заболевания не наблюдает. Оказывается, он там практически родственник со стороны девушки. Ну а дальше я засела за эпикриз, что за время наблюдения пациент тыры-пыры, ну да что я вам рассказываю, сами таких бумажек накатали миллион.

– А это законно?

– Слово советского врача – закон, так что да, – смеется Регина Владимировна, – а если серьезно, то у нас в истории ни одной судебной бумажки. Ни единой. Если бы хоть решение суда о назначении принудительного лечения имелось, было бы сложнее, но по документам получается, будто Корниенко добровольно лег. Плохо себя почувствовал, обратился за помощью, мы его поставили на ноги, понаблюдали на предмет психического расстройства, не нашли да и отпустили восвояси.

– Не придерешься.

– Вот именно. Теперь его главная задача – побыстрее из города свалить, пока кагэбэшники не очухались.

– Регина Владимировна, – говорю я тихо, – если что-то начнется в отношении вас, вы всегда можете на меня рассчитывать. Все решим. Все-таки кое-какие знакомства остались, найдем вам хорошую работу, если что, а нет, так прокормимся. Не пропадем.

Регина кивает:

– Я знаю, Татьяна Ивановна, и больше вам скажу: именно благодаря вам и вашей поддержке я решилась на этот шаг. Одна я бы не рискнула. Ну что, пойдете прощаться? Если да, то поспешите, бригада встречающих уже на месте.