Чтение онлайн

– А если от вас потребуют…

– Если потребуют? – воскликнула Ванинка, и нежный румянец залил ей щеки, но тут же пропал. – Кто посмеет от меня что-нибудь требовать? Отец? Он слишком любит меня. Государь? У него достаточно забот в собственной семье, чтобы вносить смуту в чужую. К тому же у меня останется крайний выход, когда другие исчерпаны: до Невы рукой подать, а воды ее глубоки.

Федор невольно вскрикнул: по тому, как нахмурился лоб и сжались губы девушки, он понял, сколько решимости в ее характере, понял, что этого ребенка можно сломать, но нельзя согнуть.

Однако сердце Федора билось слишком созвучно плану, предложенному Ванинкой, чтобы, высказав одни возражения, которые были отметены, он стал выдвигать новые. Последние его колебания и вовсе улетучились после того, как Ванинка пообещала вознаградить его за притворство на людях ради сокрытия тайны. Благодаря силе своего характера, подкрепленной полученным воспитанием, Ванинка оказывала, надо признать, такое влияние на всех, кто ее окружал, включая генерала, что те безотчетно покорялись ей. Федор, как ребенок, подчинился всему, чего она требовала, и любовь девушки еще больше возросла, черпая силы в его побежденной воле и собственной удовлетворенной гордости.

Именно через несколько дней после ночного решения, принятого в спальне Ванинки, и состоялось по жалобе Ванинки отцу наказание Григория за незначительную провинность, при котором уже присутствовал наш читатель.

Находившийся при этом по долгу службы Федор не обратил никакого внимания на угрозу в словах крепостного, когда тот шел со двора. Побыв в роли палача, кучер приступил к обязанностям лекаря: он наложил на плечи наказанному примочки из соленой воды, от которых раны должны были скорее зарубцеваться. Григорий пролежал три дня, обдумывая планы мести. Потом он опять приступил к исполнению своих обязанностей, и уже никто, кроме него, не вспоминал о том, что произошло. Более того, будь Григорий чисто русским человеком, он и сам позабыл бы об экзекуции, к которой столь привычны суровые дети Московии. Но, грек по крови, как мы сказали, он был скрытен и злопамятен.

Хотя Григорий был крепостным, характер его службы у генерала позволял ему определенную фамильярность, немыслимую для других слуг. Кстати сказать, парикмахеры во всех странах пользуются большими привилегиями у тех, кого бреют, возможно, потому, что те инстинктивно чувствуют свою зависимость от человека, который каждый день в течение десяти минут держит их жизнь в своих руках. Григорий пользовался, таким образом, известной безнаказанностью, и процедура бритья почти всегда приходила в приятной для него беседе.

Однажды, когда генералу предстояло ехать на парад, он призвал к себе Григория раньше времени. Пока тот как можно мягче водил бритвой по щеке хозяина, разговор невольно зашел о Федоре. Брадобрей отозвался о нем с большим уважением, что, естественно, побудило генерала узнать у слуги, не находит ли тот какие-либо недостатки в человеке, который распоряжался учиненной над ним экзекуцией.

Григорий ответил, что Федор – человек безупречный, если не считать гордыни.

– Гордыни? – переспросил удивленный генерал. – А я-то считал, что он начисто лишен этого порока.

– Лучше сказать, – честолюбия, – поправился Григорий.

– Какое еще честолюбие? – продолжал генерал. – Он доказал полное отсутствие такого честолюбия, поступив ко мне на службу. После того как он столь блестяще проявил себя во время последней кампании, он мог легко рассчитывать на место при дворе.

– Бывает честолюбие и честолюбие, – улыбаясь, возразил Григорий. – Одни мечтают о высоком положении, другие – о выгодном браке. Одни хотят все сделать сами, другие не прочь подняться на ступеньку с помощью жены и тогда смотрят выше, чем им положено.

– Что ты хочешь сказать? – воскликнул генерал, начиная понимать, куда гнет Григорий.

– Я хочу сказать, ваше превосходительство, – ответил тот, – что есть немало таких, что забывают свое место, когда к ним добры. Они начинают мечтать о еще более высоком положении, хотя и так уже настолько вознесены, что у них голова кружится.

– Григорий, – воскликнул генерал, – тебе может не поздоровиться. Ты выступаешь с обвинением; раз уж на то пошло, тебе придется представить доказательства.

– Клянусь Богом, ваше превосходительство, из всего можно выпутаться, коли за тобой правда. К тому же я ничего не сказал такого, чего не в силах доказать.

– Значит, ты продолжаешь утверждать, что Федор любит мою дочь?

– О нет, – возразил Григорий с лицемерным видом, присущим сынам его нации. – Это сказал не я, ваше превосходительство, а вы сами. Я ведь не назвал имени барышни.

– Тем не менее ты именно ее имел в виду, не так ли? А ну-ка изволь отвечать прямо, вопреки своему обыкновению!

– Так точно, ваше превосходительство, именно это я и хотел сказать.

– И ты смеешь утверждать, что он пользуется взаимностью?

– Боюсь, что именно так.

– С чего ты это взял? Отвечай.

– Во-первых, господин Федор не упускает случая поговорить с барышней Ванинкой.

– Они живут под одной крышей. По-твоему, он должен сторониться ее?

– Как бы поздно ни возвращалась домой госпожа Ванинка, он, если не сопровождает вас, обязательно выбегает подать ей руку при выходе из кареты.

– Федор дожидается меня – такая у него служба, – возразил генерал, начиная думать, что подозрения крепостного не имеют серьезных оснований. – Он ожидает меня: я ведь независимо от времени суток могу по возвращении отдать ему то или другое приказание.

– Дня не проходит, чтобы он не заходил к госпоже Ванинке, а ведь благосклонность к молодому человеку не в обычаях дома вашего превосходительства.

– Большей частью он ходит туда по моему распоряжению.

– Днем, – ответил Григорий. – А… ночью?