Шрифт:
Никакое время в течение целого года не встречается с таким волнением, беспокойством и нетерпением в серенькой деревенской жизни, как осенняя пора. К этой поре с полей все собирается, хлеб обмолачивается, узнается, сколько чего уродилось, за что трудились лето, происходит продажа излишков. У крестьян являются хоть на короткое время деньги в руках, с которыми можно и вопиющие нужды удовлетворить, и, если останется что, -- и душу отвести: кому в семье -- накупив для этого гостинцев, калачей, меду, кому в одиночку -- за бутылкой водки в трактире. Недаром и пословицы про эту пору говорят: "Осенью и у воробья пиво", "Осень-то матка -- кисель да блины, а весною-то гладко -- сиди и гляди".
Но самыми важными днями изо всей этой поры считаются те дни, когда происходит продажа урожая или на сельских ярмарках, или на базаре. И перед этими днями, и в самые эти дни деревенские хозяева переживают столько волнений, тревог и беспокойства, что долго после вспоминают о них, иногда с болью в сердце и тяжелым вздохом, а иногда с удовольствием и светлою улыбкой на лице…
Для хозяев небольшой деревушки Горшешни таким днем считается праздник Покрова. В этот праздник в большом соседнем торговом селе открывалась ярмарка, и горшешенцы, наравне с соседне-деревенскими мужиками, сбывали на ней все, что набиралось к продаже из хлеба и скота, собирали выручку и узнавали наверное результаты своих трудов -- и, смотря по тому, каковы они оказались, так себя и вели, так и чувствовали.
В этот год урожай в нашем месте был порядочный, уборка хорошая, все почти окончательно убрались к этому дню, и все увидели, что добра получилось достаточно. У многих зародилась надежда, что в этот год они мало того что с нуждами и долгами разберутся, но и еще сверх этого останется кое-что, а это в крестьянской жизни редко когда случалось. Даже самые забитые и загнанные судьбой хозяева и те обольщали себя подобными надеждами и необычайно бодрились. Они мысленно высчитывали, сколько у них может остаться излишку, и распределяли, куда его можно употребить… Едва ли не больше всех мечтал несколько поправиться в этом году один из горшешенских нужняков Клим Скрипачев.
"Уродилось, бог дал, уродилось!
– - размышлял он, думая про нынешний урожай.
– - Можно будет поправиться -- отвести душу, не все же недостатки видеть, пора отдых узнать".
И он сразу точно помолодел, ходил бодро и весело и во всяком деле стал поворачиваться пошустрей. Бывало, он делал все не спеша, мешкотно, а теперь откуда прыть взялась.
В самый же праздник, в который должно было выясниться, каков "приполон" получится у него от урожая, он даже и проснулся раньше жены. Утренний рассвет только что забрезжился в тусклых окнах его закоптелой избушки и выползшие из щелей на ночную кормежку тараканы не успели еще убраться по своим местам, а он уже соскочил с своей соломенной перины и, быстро умывшись, стал обувать заскорузлые ноги в кожаные сапоги. И когда, обувшись, он подошел к окну и начал расчесывать лохматую голову трехзубым гребешком, тогда только проснулась и его жена. Она соскочила с печки, протерла руками глаза и, широко зевнув, заспанным голосом спросила мужа:
– - Справляешься?
– - Да… Хочется пораньше попасть, -- молвил Клим, -- и место получше займешь, и продашь, може, подороже.
– - Знамо так. Поезжай, поезжай!
– - одобрила его жена.
– - А ты-то придешь на базар?
– - спросил ее Клим.
– - Пожалуй, приду; вот истоплю печку, управлюсь и прибреду.
– - Приходи: что покупать-то -- вместе лучше.
– - И Николку с собой взять нужно, он сам себе свою покупку-то и выберет.
– - Бери и Николку…
И, сказав это, Клим поднялся с лавки и стал натягивать на себя худенькую шубенку; жена его, достав с полки подойник, пошла доить корову.
Выйдя на двор, Клим стал обратывать лошадь; баба, усевшись под корову, крикнула ему:
– - Ты смотри не загуляй там, подержись, ради Христа… Знаешь -- нужды-нужды… Лучше справь себе что-нибудь.
– - Ну, вот! а я не знаю, -- молвил Клим и вывел лошадь за двор на огороды.
Утро едва занималось. Яркое солнце только что показалось на востоке и рассыпало свои золотые лучи по посеребренной легким морозцем земле и по соломенным крышам построек. Клим поднял глаза на голубое небо, в котором высоко плавали небольшие перистые облака, взглянул на покрытую инеем траву, на жерди загородки, на покрасневшие листочки крыжовника -- и ему вдруг стало так легко и весело, как давным-давно не бывало. "Вот и жданный день наступил, что-то бог даст сегодня!" -- улыбаясь, прошептал он и, бодро подняв голову, подвел свою лошаденку к сараю, лихо повернул ее на место и, крикнув "тпррру", закинул ей на шею повод и, отперев ворота сарая, стал вывозить из него телегу.
С телегой Клим бился долго: она была полна мешками, и поэтому мужику вывести ее сразу как-то не удавалось. Насилу-то-насилу он направил ее на путь, повернув заднее колесо и потом ловко спиной и головой упершись в передок; от этого усилия телега, хотя нехотя и не спеша, но выползла из сарая.
Только Клим натянул супонь, как по дороге загремели. Мужик обернулся и увидал, как, сидя на новой, хотя и немудрой, телеге, так же, как и у него, полно накладенной мешками, ехал его кум Селиван. Поравнявшись с Климом, Селиван придержал лошадь, высоко поднял картуз над головой и крикнул:
– - Здорово, кум! На рынок, что ли?
– - На рынок, на рынок!
– - Справляйся проворней, вместе поедем.
– - Сейчас!
– - крикнул Клим и засуетился вокруг лошади.
Он быстро подвязал повод, взвожжал, запер сарай, поспешно три раза перекрестился и, взявши лошадь за повод, дернул ее вперед.
– - Готово?
– - спросил Селиван.
– - Готово, -- отвечал Клим и стал садиться на воз.
– - Ну, едем, -- сказал Селиван.
– - Трогай!
– - молвил Клим. Лошади тронулись.
Базар был всего в двух верстах от Горшешни, в большом и богатом селе Чередовом. Проехав небольшой огорок, возвышавшийся сейчас же за сараями, кумовья увидели село. Лошади их шли тихо, поэтому приятели могли и разговаривать меж собой, и разглядывать издали, каков-то нонче базар.
Базар был, видимо, большой, несмотря на раннее утро. Со стороны его доносился уже глухой и протяжный шум, из которого всего яснее выделялись писк поросят, мычанье коров и телят, блеянье овец, выведенных для продажи на конную, расположенную как раз на выгоне при самом въезде в село. Целый лес оглобель, поднятых кверху, виднелся издали и этим доказывал, что народу съехалось на базар достаточно еще накануне.
– - А базар, должно, здоровый нонче, -- оборачиваясь к куму, сказал Селиван.
– - Небось, что не маленький, эна что народу-то наехало, -- молвил Клим.
– - Торговцев-то ехало, ехало вчерась, кажись, никогда столько и не сбиралось.
– - Торг будет, только бог дал бы на хлеб цены подороже.
– - Может быть, и дороги будут… Ты что везешь продавать-то?
– - Семя льняного мер двенадцать да куль овса.
– - Двенадцать мер семя!
– - удивился Селиван.
– - Где ж ты его столько набрал-то?