Чтение онлайн

Они прибрались в квартире, открыли окна настежь, закрыли их совсем и вышли вон. И в этот миг пошел краткий преждевременный снег. В своей вязаной кофте и плотной синей юбке она все же мерзла, и он обнял ее — так они и шли. У нее сумка на ремне слева, у него справа.

Визы заканчивались, и ей нужно было в аэропорт, потом в Москву и после на петербургский поезд. Когда-то можно было промахнуть за полсуток все это расстояние на автобусе.

Он же выбрал себе путь подлиннее, и начинался он именно с автостанции.

Наконец ЯК-42 с гордой литовской надписью на борту взлетел, и Зверев стал свободен. Если бы не этот снегопад, мелкий и случайный, не от Бога даже, а от кого-то другого, то все бы обошлось. Солнце садилось, свет уходил, автобуса на Шяуляй нужно было ждать еще часа полтора, и он сделал то, что никогда не любил делать ни при каких обстоятельствах, — ждать автобус внутри автостанции. Зверев ненавидел эти помещения.

Здесь был буфет, молодые люди, тут же обсмеявшие его, что, впрочем, они проделывали с каждым входящим, здесь было расписание движения и карта республики во всю стену. Еще здесь были игровые автоматы. Он проиграл несколько монеток и пересел к другой машине. «Звездный приз» — так называлась игра. По лабиринту убегала точка, а злодеи светящимися лучами испепеляли ее. Укромный тупичок, справа, внизу. Потом вспышка…

— Не проскочить тебе лабиринта, московит. Никому его не проскочить. Я в эту игру семь лет играю. С тех пор, как его здесь поставили. Еще при большевиках. Отличные неконвертируемые рублики, вагнорики, талоники и прочая белиберда. Большевики все заперли, — так говорил средних лет житель этого городка, а может быть, и вовсе житель этого автовокзала, этого буфета. — Любишь Литву, парень?

— Естественно. Какие могут быть сомнения, — поспешил согласиться Зверев, — только вот как быть с большевиками? Как быть с красными литовскими стрелками?

— Не надо мазать нас рижскими свинскими разборками. Мы не виноваты.

— А кто виноват? Дядя? Кто виноват?

— Чушь собачья. Виноваты большевики. Они всюду. Даже в этом железном ящике, присланном из Америки, ты не уйдешь от них. А может быть, и ты оттуда?

— Из Америки?

— Из страны большевиков.

— Такой страны больше нет.

— Ты оттуда. Ты большевик?

— Я извиняюсь. Вот поиграть хочу. Поиграю и поеду. А может быть, выпьем?

— Ты, московит, играй. А если не выиграешь, пеняй на себя. До России далеко. До красных латышских стрелков ближе, но ты не успеешь. Играй! Только я подожду. Не нравишься ты мне, парень. Зачем приезжал к нам?

Пленник межнациональной розни закрыл глаза. Так что ему снилось в то утро?

Стены лабиринта были сырыми, капало с потолка, с труб, ржавых, сочащихся, дышащих подобно зверю, обвившему щупальцами из конструкционной стали стены того, что, наверное, было Дном. Где-то там под ним второе, тайное, хранящее еще не одну разгадку многих тайн и роковых совпадений. А еще ниже то, что уже не Дно. Поскольку нельзя на него опереться твердо и оттолкнуться, пытаясь шагнуть наверх. Там то, что ниже Дна…

— Поиграем в Олдингтона, мастер, — обратился Зверев к своему литовскому другу, но того не было нигде, а за поворотом осторожно звякнули подковки на сапогах. Два литовца в удобной для всех случаев походной жизни одежде вышли навстречу. Один с автоматом ППШ, а другой со шмайсером и полевой сумкой на боку. От них чуть отдавало хорошим самогоном и дымом лесного костра.

— Не надо было тебе пререкаться, парень. Сидел бы тихо, ставил бы то на красное, то на черное. Нужно слушаться, когда говорят. Литву любишь?

— Да, — коротко объявил он, но умелые руки его уже обыскивали, рылись в сумке, листали паспорт, удостоверение.

— А что ты хотел получить вагнорики? Лесные братья мы. Читал, поди? А тебя, сволочь ментовская, сейчас отправим к родителям. Были родители у тебя, сволочь? А может, еще есть? Ты же молод? Трудно быть молодым. Особенно молодым трудно умирать. Никто не хотел умирать…

— Что вы мне фильмы цитируете?

— А что бы ты хотел?

— Адресную книгу. Телефонную. Где Ларинчукас?

— Ха-ха-ха. По-литовски говоришь?

— Немного.

— Сколько слов?

— Слов сто.

— Вот видишь! Надо уважать обычаи чужой страны. Сто слов — это мало. Было бы сто с чем-то… А так… Ну, пойдем…

— Куда?

— В тупичок.

— Интересные у вас игры.

— А нет никаких игр. Молись своему ментовскому богу. Или твой бог товарищ Андропов?

— Хватит чушь нести, хватит чушь…

— Курить хочешь?

— Я не курю.

— А выпить нет. Извини.

— Хватит с ним болтать попусту. Вот и пришли уже…

— Покурим, Йонас. А ты не бойся, это не больно. Вроде как игра.

Зверев подождал, пока они начнут прикуривать, ударил ногой того, что расстегивал полевую сумку, отложив свой автомат, и, пригибаясь, падая, поднимаясь, сразу же сорвав дыхание и захлебнувшись затхлым воздухом, побежал. Он успевал сворачивать ровно в тот миг, когда совершенно реальные пули только еще покидали горячие стволы. Потом он подвернул ногу, и совершенно уже по-звериному скакал и катился по извивам подвала, и все ближе различался стук подковок, и вот уже новый диск защелкнулся в автомате… И тут луч света мазнул его по лицу. Дверь…

Он завалился в какую-то подсобку, в комнатку какую-то, захлопнул дверь и, увидев советскую военную форму, сидящего за столом офицера, упал на спину и, прохрипев, махнул на дверь: «Там…» — и стал терять сознание…

— Ну, ну… Чего вы трясетесь? Все уже позади. Чаю вот выпейте, — хлопотал над Зверевым капитан СМЕРШа. — Как они выглядели? Не помните? Я так и думал.

— Где я, товарищ капитан? Что это?

— В огне брода нет, товарищ. Но мы очистим землю от этой сволочи и вырастим сады и прекрасные города. Кстати, документы у вас есть? Вы пейте, пейте. Вот каша осталась от завтрака…