Чтение онлайн

Голубоватые протуберанцы продолжали сочиться из его раненого плеча и таять в воздухе. Поняв, что пора действовать жестко, Егор усилием воли поднял свое сверкающее тело в воздух и вскинул руки.

– Мечи! – приказал он.

Кисти его рук стали стремительно менять форму, пока не превратились в два коротких меча с волнистыми лезвиями.

Еще секунда – и противники ринулись друг на друга. В воздухе засверкали мечи и плети. Два тела, созданные из сверкающих сгустков энергии, закружились в дьявольском танце.

Эволоид хлестнул Егора плетью по груди – удар был скользящий, но от боли Егор потерял координацию и рухнул на крышу с высоты трех метров. Однако в следующий миг он снова взмыл в воздух и провел контратаку. Волнистые мечи, в которые превратились его руки, напоминали голубые молнии и двигались с той же неуловимой скоростью. И все же эволоид сумел отбить все удары.

Егор чувствовал, что вместе с сочащейся из ран мерцающей плазмой уходят силы, а потому, не теряя времени, снова бросился в атаку. Но противник упредил его. Он пнул Егора ногой в живот, а затем захлестнул одну из огненных плетей вокруг его шеи.

Одного рывка было бы достаточно, чтобы срезать Егору голову с плеч, но он успел подставить мечи, и огненная петля распалась на обрывки огня.

Вторая плеть обожгла Егору шею, выбив из нее салют голубых искр, но в следующее мгновение он бросился на эволоида, увернулся от свистнувшей возле уха плети и двумя ударами мечей рассек ему грудь.

Эволоид закричал, и крик его был ужасен. Он взмыл в воздух метров на двадцать, поднял лицо к ночному небу, и из его разверстого рта ударил вверх фонтан огненного света. Столб огня на несколько секунд осветил крыши домов, а затем исчез так резко, будто кто-то выключил свет. Тело эволоида качнулось в воздухе и стало расплываться, тускнея и теряя форму. В конце концов, от него осталось лишь легкое туманное облачко, а потом исчезло и оно…

– Волчок!.. Дьявол тебя побери, ты жив?

Егор открыл глаза. Ноздри его уловили запах горелой плоти, а прямо над собой он увидел физиономию Быкова, заслонившую собой полнеба.

– Ну, слава богу… Давай-ка, брат, поднимайся!

Он взял Егора под мышки и аккуратно поставил его – полуголого, мокрого, обессилевшего – на ноги. Егор посмотрел туда, где оставил своего врага. Рядом с распределительным щитом лежало обугленное тело.

– Здорово ты его, – одобрил Быков. – Одного не пойму: откуда ты знал, что сам не пострадаешь?

– Я… крепкий орешек, – хрипло проговорил Егор.

– Этот гад тоже думал, что он крепкий. А теперь он похож на пережаренный бифштекс.

Егор тряхнул головой, окончательно приходя в себя, потом посмотрел на широкое лицо приятеля и спросил:

– Как ты здесь оказался?

– Мы с Юлей решили, что за тобой нужно присматривать. Вот я и отправился следом. Извини, что пришел так поздно, но за тобой невозможно было угнаться.

– Что ты видел? – спросил Егор, глядя здоровяку в глаза.

Тот нахмурился.

– Видел, как ты сунул ему в пасть провода. Видел, как тебя отшвырнуло.

– А еще?

– Видел, как этот гад трясся и дымился… – Быков брезгливо передернул плечами. – Подыхал не меньше минуты. Ужасное зрелище!

– Это все, что ты видел?

Быков кивнул:

– Да. А что – было еще что-то?

Егор отвел взгляд и заковылял к одежде, разбросанной по крыше…

Анатолий Борисович Чубаров считал себя человеком верующим. Вера его была неглубока и постоянно подвергалась сомнению, однако в церковь он захаживал регулярно и даже имел своего духовного наставника – старого священника, бывшего когда-то доктором биологических наук, но сменившего пробирки и мензурки на золоченый крест и купель со святой водой.

Впрочем, в разговорах с духовником Чубаров видел мало проку. Эти разговоры абсолютно ничего не проясняли. Кроме того, они не приносили ему никакого облегчения.

Года четыре назад Анатолий Борисович впервые испытал депрессию. До того момента он совершенно не представлял себе, что это такое, и втайне даже мечтал хоть раз в жизни испытать настоящую тяжелую депрессию. В этом было что-то настоящее, а он всегда любил настоящее. Когда давным-давно работал на буровой – любил запах нефти, железа и человеческого пота. Потом, став чиновником, – запах офисной мебели, кожаных диванов и работающего, разогретого от напряжения принтера.

Депрессия, которую Чубаров никогда не испытывал, казалась ему непременным атрибутом взрослого, опытного, познавшего все прелести и мерзости этой жизни человека. Однако когда восемь лет назад Анатолий Борисович впервые испытал ее и когда депрессия эта длилась безостановочно целых семь месяцев, Чубаров проклял собственную глупость и вспоминал о своей прошлой, додепрессивной, жизни с горечью и завистью к тогдашнему самому себе.

Источником затяжной депрессии, которая затем стала повторяться с неотвратимостью времен года, стало осознание того, что жизнь проходит и что финал уже в общем-то совсем близок. Время летело стремительно, и Чубаров со всей ужасающей отчетливостью осознал, что остановить время невозможно и что могила, маячившая впереди, стала таким же непреложным фактом его существования, как седые волосы и отрастающее брюшко.

Вот тогда-то он впервые и задумался о том, как его жизнь и его деятельность аукнется в памяти той серой, неистребимой массы, которую принято называть человечеством. Что в этой проклятой памяти останется? Залоговые аукционы, в одночасье превратившие горстку бизнесменов в миллиардеров? Приватизация, облапошившая десятки миллионов человек в угоду все той же жалкой горстке «олимпийцев»? Прозвище Рыжий Лис, настолько прочно прилипшее к нему, что отодрать его не было уже никакой возможности? Ненависть современников и презрение потомков?

Как только Чубаров впервые задумался об этом, жизнь его превратилась в настоящий нескончаемый ад.

Будучи деятельным человеком, он не стал проводить время в самобичевании и мучительной созерцательности, а тут же принялся за дело. «Все дело в имидже!» – как говорят пиарщики. Судьба, достижения, слава, народная любовь или ненависть – все это лишь прилагается к определенному имиджу. Плывет за ним и вьется вокруг него, как стайка рыбок-прилипал вьется вокруг акулы.

И Чубаров взялся за дело. Он работал над новым имиджем, не зная устали, однако дело оказалось слишком сложным, чтобы решить его кавалерийским наскоком. Еще пятнадцать лет назад промыть людям мозги было проще простого. Но за минувшие годы политики и бизнесмены проделывали эту процедуру настолько часто, что теперь мозги подавляющего большинства сограждан наполовину состояли из «промывочного физраствора», отторгающего любую идею, любое новшество, любое благое намерение.