Тамбур
Шрифт:
— У меня тоже немного, — Голубкин присел к столу, не дожидаясь приглашения. Таких офисов он видел сотни — вылизанных, стерильных и безликих.
Среднедорогая мебель. Драцены в кадках. Картины на стенах, о которых забываешь, стоит отвести взгляд. И такие вот среднедорогие господа, вроде этого Димы.
Гладкие, душистые и совершенно никакие. Серийного производства.
— Я уже сказал, что случилось у вашей знакомой, — начал было Голубкин, но Дмитрий Александрович Красильников — так значилось на визитной карточке, которую преподнесла группе его экс-любовница, тут же взвился:
— А я тут при чем? Возмутительно! Когда вы позвонили и сказали, кто вы, я подумал, что-то важное!
— Важное, — удивленно ответил следователь. — Да что вы переживаете?
— Я не переживаю! — Красильников заметался по кабинету, роняя на пол пепел сигареты. А следователь, следя за его неровными, спотыкающимися шагами, вдруг подумал, что выглядит эта истерика ненатурально. Наигрыш. «И с ним что-то не то!»
— Я ведь представился, — напомнил Голубкин, — и вы сразу согласились поговорить. Я прямо сказал, что это по поводу Татьяны Кривенко. Чему вы сейчас удивляетесь?
— Кривенко, Кривенко, — бормотал хозяин кабинета, расхаживая взад-вперед и натыкаясь на мебель. — Ах, да! Татьяна, Таня! Я редко звал ее по фамилии. Вы сказали, у нее какое-то несчастье?
Он поднял взгляд, и Голубкин тайком прикусил губу.
Такие глаза он очень не любил. Темное болото, трясина, покрытая ряской. Сверху — ясно, внутри — засасывает. И хотя он отлично понимал, что ни один человек не виноват в том, какая внешность ему досталась от природы, такие глаза все равно терпеть не мог.
— В ее квартире после вашего ухода обнаружился труп, — сухо сказал Голубкин. — И ваша приятельница не понимает, как он там оказался.
— Господи! — Красильников резко остановился. — Как, труп?
— Да так. У нее на кухне, повторяю, найден труп.
Убит ее сосед по тамбуру.
— Кто?!
— Боровин. Преподаватель итальянского языка. Вы его знал и?
Тот осторожно потер щеку — будто боялся смазать грим. Взгляд остановился.
— А я думал, что она… Простите! — замороженно ответил Красильников. — Я никого там не знал. Я думал, что она насчет ключей пожаловалась…
— Кстати, о ключах, — заторопился следователь. — У вас были ключи от тамбурной двери и от квартиры Татьяны?
— Она сама дала. — Мужчина снова осторожно потер щеку, будто она была отморожена. — Я и не просил. Я думал, вы по этому поводу… Конечно, теперь она все на меня может спихнуть. Обокрали — я виноват! Подкинули что-то — я виноват! Она ведь на меня злится.
— Почему?
— Да я… — Красильников интимно усмехнулся и подошел вплотную к следователю. Его дыхание пахло мятной жевательной резинкой и дорогим табаком. — Я встречался у нее на квартире с одной девочкой. Ну… И понятно — кому это понравится?
— Так… А все-таки, насчет ключей?
Голубкин видел — тот готов рассказать о многом. И еще — «клиент» в истерике. В тихой такой истерике, так сказать, интимной. И это ему нравилось. Это обещало новые факты, а стало быть — скорое разрешение дела. Иногда — если затронуты были персоны вроде Боровина — он ненавидел свою работу. Слишком много знакомых, слишком много связей… И поди — разберись!
— Когда мы стали с нею встречаться, она сама предложила взять ключи от квартиры, — говорил Красильников, теребя сигареты в пачке. Судорожно закурил, выдохнул голубой дым. — Так ей было удобнее. Вы понимаете — женщина занимается только работой, личная жизнь для нее — побоку.
Следователь кивнул.
— Ну и вот… Иногда я приходил к ней минут за десять до того, как она возвращалась со службы. Виделись два-три раза в месяц, примерно в течение года: Она часто бывала в командировках. Ну и…
Дмитрий неловко откашлялся.
— У меня появилась другая.. Вы можете меня понять?
Следователь даже не думал о том, чтобы понять подозреваемого. У него, Бог знает почему, явилась мысль, что он обманул дочку Обещал сводить ее в Третьяковскую галерею — и не сводил. На девушек — «других» и «не других» ему было наплевать. У него дома была своя «девушка» — двенадцати лет, с ясными дерзкими глазами и нелегким характером.
— И вот… — теперь Красильников почти оправдывался. Его голос звучал на минорных нотах. — Так получилось, что встречаться с Машей мне было негде. Ну, я и…
Он слегка скривил губы. Это его неукрасило. Голубкин посмотрел на него почти с ненавистью.
— Снял дубликаты И отдал Маше… Конечно, это было некорректно. Но я женат!
«Чтоб тебе повылазило! — выругался про себя следователь. — Кобель несытый!» Подобные приступы добродетельности находили на него нечасто. Но каждый раз, сталкиваясь с житейской грязью, он немного собою гордился. Ни сил, ни желания грешить у него не было.
Жене Голубкин изменял два раза — сразу после свадьбы (спьяну) и потом — через пять лет (уж очень была красивая, и сама на шею повесилась!).
— Встречаться было негде, — продолжал исповедоваться Красильников. — А тут квартира почти всегда пустая.
— То есть у вашей подружки были ключи?
— У моей… — запнулся тот. — Да. Я снял дубликаты. Собственно, только в этом и виновен.
— А что же было вчера? Расскажите.
— Вчера, — Красильников энергично растер руки. — Я пришел на свидание. И так все глупо получилось! Принес цветы, вино… Я о Маше даже не думал И… Словом, получился конфуз.
Он продолжал тереть ладонью о ладонь, словно замерз. Голубкин слушал вполуха, эту историю он уже знал.
— Машу я не предупредил, что нельзя… Я говорил, что снял эту квартиру для встреч с нею… Она вообще ничего не знала! Ни о том, что я женат, ни о Тане.
— Однако… — отстраненно проговорил следователь. — Смелая комбинация!
— Да, — резко согласился Красильников. — Смелая! А вы бы как на моем месте поступили?! Жена — как чужая! Таня эта — так, побоку, таких сотни! А вот Маша… Совсем еще девчонка. И она, понимаете, врывается и стоит, смотрит на нас… В постели! И перчатки уронила. И ключи. И я смотрел на нее и сам уже не понимал — кто я, что я… То ли такая сволочь, что мне уже на свете жить нельзя, то ли…