Чтение онлайн

— Brushes! [27] — воскликнул я.

— Що? — не поняла бабушка.

Ярик уставился на меня с недоумением. Видимо, это слово лежало за пределами его познаний в английском.

— Brushes! — повторил я, тыча в витрину пальцем.

Ярик безмолвствовал.

— Кис-точ-ки! — с усилием коверкая свою речь, проговорил я.

— Так, — кивнула головой бабушка. — Пензлики.

— Can I take them? Можно я их… взят? — Я уже не надеялся на Ярика.

— Що значить — взять? — не поняла старушка.

— I’m a painter too [28] . Я тоже. — Я проделал рукою несколько взмахов, долженствующих символизировать труд живописца.

— Дирижер, — перевел Ярик.

— Idiot! [29] — сказал я. — I’m. Я ест. художный.

— Он художник, — поправился Ярик.

– І що?

— Ему кисти нужны, а купить негде.

— Нет гдэ, — сокрушенно подтвердил я. — Я их взят. Чут-чут рисоват. Потом вернут.

— Він що, дурний? — бабушка уставилась на меня, потом на Ярика. — Поясни оцьому американському опудалу, що це експонат.

— Я их помит… Чисти вернут, — продолжал клянчить я.

— Ой, матінко, — бабушка схватилась за голову. — І навіщо я вас сюди пустила. Скажи йому, що це музей, що нічого тут брати не можна. Що у них, в Америці, музеїв нема? Це Шевченкові пензлі! — рявкнула она мне в лицо. — Розумієш, безтолоч? Шевченкові!

— He’s dead, — добродушно констатировал я. — Он ест. умэр. He doesn’t need them any more. Они ему болше не нужно. Я помыт и вэрнут.

— Я його зараз приб’ю, — сказала бабушка. — Скажи йому, що ніяких пензлів він не отримає.

— No brushes [30] , — лаконично перевел Ярик.

— No? — расстроился я.

— Ноу, — подтвердила бабушка. — Ой, лишенько, що я таке кажу. Все, з мене досить. Спускаємось!

Мы покинули мастерскую и вернулись в фойе.

— Всі нерви мені витріпав, падлюка, — тяжело дыша, проговорила бабушка. — Щоб я ще одного американця до музею пустила. Треба буде внуку написати, щоб він там в армії не про сало думав, а батьківщину як слід від ворогів боронив.

— Sorry, — сказал я.

— Он сожалеет, — объяснил Ярик.

— Сожаліє. Хіба ж так можна знущатися з людей?..

— А давайте он вам что-нибудь в книгу отзывов напишет.

— Хто? Оцей? Йому балакати мало, він ще й писати хоче? Що він там напише?

— Щось гарне. Он хорошо напишет. Приятно же, что даже американцы интересуются Шевченко.

— Гаразд, хай пише. Тільки без матюков. З нього стане. Холера яка…

Она протянула мне книгу отзывов. Я подумал и написал: «The Eleventh Commandment: thou shalt not borrow from the dead. September 29, 1987. Moses». [31]

После истории в музее Ярик несколько раз предлагал мне открыть американский охотничий сезон в центре города, но у меня все не было настроения. Кроме того, я помирился с Дашей — видимо, только для того, чтобы через пару недель снова с ней поссориться. Подобные перепады стали для нас чем-то хроническим, вроде запоев. Как ни странно, первой на мировую всегда шла Даша. При всем своем эгоизме она с чуткостью барометра угадывала мое внутреннее состояние и делала шаг навстречу, но делала его так, словно снисходительно прощала меня. А когда я из ощетинившегося дикобраза превращался в ручного мопса, вновь становилась собой — властной, холодной и неприступной.

Ярика Даша переносила с трудом — непутевый, легкомысленный и совершенно беззлобный, он почему-то приводил ее в бешенство.

— Не понимаю, как ты можешь общаться с этим человеком, — говорила она.

— С ним легко, — отвечал я.

— И все?

— А разве мало?

— По-моему, мало.

— Хорошо. Он смешной, нелепый, безответственный, ленивый, без особых моральных принципов. Этого достаточно?

— Тебе нравятся такие люди?

— Естественно.

— Это как раз противоестественно.

— Для кого как.

— Подобные личности ничего в этой жизни не добьются.

— Зато никого не добьют.

Даша устало вздыхала.

— Я знаю, почему он тебе нравится.

— Почему?

— Потому что ты и сам такой. Беспринципный аморальный тип, начисто лишенный целеустремленности.

— Надеюсь, что так. Любимое занятие принципиальных моралистов — целеустремленно шагать по трупам.

— А твое любимое занятие какое?

— Отпускать на волю воздушные шарики. Им так хочется улететь, а какая-то сволочь держит их за нитку или привязывает к чему-нибудь тяжелому. Одна сила тянет вверх, другая вниз, а в итоге остается одно — бездарно покачиваться из стороны в сторону.

За этими ссорами, институтскими занятиями, частными уроками и прочей суетой как-то быстро и незаметно миновала осень. Роскошная желтизна сменилась удручающей серостью, деревья стали похожи на почерневшие скелеты, мрачными шеренгами выстроившиеся вдоль улиц. В середине декабря насыпало немного снега, но продержался он не больше суток, малодушно растаяв и превратившись в омерзительную слякоть. В один из таких слякотных дней мне снова позвонил Ярик.

— Есть две новости, — сообщил он. — И обе хорошие. С какой начать?

Я подумал и ответил:

— Начни с хорошей.

— Так обе хорошие!

— С обеих и начни.

— Попытаюсь. У отца на работе распределяли путевки. На январь. В Прикарпатье, в Яремче. Ну, это городок такой на Гуцульщине…

— И что?

— Он взял две. Одна — твоя.

— А вторая?

— Путевка?

— Хорошая новость.

— А-а. Здравый смысл победил во мне благородство.

— Это, конечно, радует. И в чем заключается победа?

— Понимаешь, сначала я хотел предложить вторую путевку твоей Даше. А потом подумал: кто ж едет в Тулу со своим самоваром?