Свадьбы
Шрифт:
Только турки бросились в последнюю свою атаку на стреляющую саклю, передал Иван по цепочке:
– С богом!
Вскочили мужики, сиганули из-за камней на бедного турка, охранявшего добро паши. Другой, что у лодок стоял, заметался, да его успокоили дубиной.
– Дырявьте вторую лодку!
– приказал Иван.
– И живо ко мне. Промедлим - конец.
И вдруг раздался крик:
– Иван!
Из-под вороха узлов паши выскочила девчонка.
– Иван!
– Никак дочка Абдула - Фируза? Откуда ты?
Фируза мимо всех, прижалась к Ивану, дрожит, плачет:
– Спаси!
Разговоры разговаривать времени нет, и что разберешь в такой суматохе. Поднял девчонку, посадил в лодку.
– Греби, ребята!
Налегли мужики на весла.
– Греби, ребята! На корабле зашевелились. Пан или пропал - греби!
Недаром татары за русскими мужичками охотились. Лучше русского мужика не было гребцов на турецких каторгах.
На корабле и впрямь почуяли недоброе: мчится лодка, в лодке чужие, а на корабле всего четверо турок: капитан с тремя матросами, а в трюме гребцами все больше запорожцы. Коли они почуют запах воли, и цепи их не удержат.
Капитан нарочито медленно сошел на нижнюю невольничью палубу.
– Мы снимаемся с якоря. Гребите!
Невольники слышали ружейную пальбу. С кем это? Турки почти всех своих матросов на подмогу в лодках отправили. И почему-то хотят отойти от берега подальше. Может, казачьи чайки появились?
Черный, как деготь, арап Варка, сидевший на первой скамейке, глянул на капитана, улыбнулся, но весла не тронул.
Выхватил капитан у надсмотрщика плеть, кинулся к Варке. И вдруг за его спиной очутился донской казак Денис. Тринадцать лет ходил он на турецких каторгах. Все каторжные хитрости были ему ведомы, и, когда нужно, оказалось, что цепь его не держит. Рубанул Денис ладонью по шее капитана, капитан и рухнул. Повернулся Денис к надсмотрщику, а тот назад пятками и на верхнюю палубу за подмогой, за оружием. А всей подмоги - три матроса. И те якоря поднимают.
– Бунт!
– крикнул надсмотрщик.
С берега лодка с казаками подходит, на корабле гребцы взбунтовались, капитан исчез.
Кинулись двое матросов к пушке, третий к люку на нижнюю палубу. Запер. А надсмотрщик, не дожидаясь смерти, сиганул в море.
Пушка пальнула с опозданием. Ядро пролетело над лодкой. И вот уже оборванцы карабкаются на борт.
Евнух по берегу мечется, на воинов свонх уже не орет - визжит. В море их толкает. Да ведь турки, хоть и властелины мира, а по морю бегать не учены.
Бунтари выломали люк, и две оравы, не обращая внимания на турецких матросов, кинувшихся искать спасения на мачтах, сграбастали друг друга, припали друг к другу и вместо слов бодались головами и жали ручищами хрястцы до хруста, до боли.
И снова каторжане сели за весла.
– Нам привычней!
И арап Варка греб, покуда черное тело его не засияло от благословенного пота, от работы в охоту, для самого себя и товарищей своих.
Когда берег скрылся за горизонтом, Иван позвал гребцов па верхнюю палубу обедать и думать. Трое турок-матросов - капитана в стычке убили и выбросили за борт - были привязаны к мачтам.
– Надо идти в середину моря, - сказал Иван.
– Турки нас у Керчи будуть ждать… Запасов на корабле много. Недельку поторчим в море, а потом уж и прорываться пойдем.
– А этих?
– показал казак Денис на турецких матросов.
– Без них с кораблем не совладаем. Проведут корабль к Азову - на все четыре стороны отпустим, а если обманут…
Бунтари с Иваном согласились; ставить и убирать паруса никто не умел из них. Турок отвязали. Те, как услышали, что им жизнь обещана, в ноги бывшим рабам кинулись.
– Приведем корабль в устье Дона. Только не убивайте.
Но один из турок вдруг возразил:
– На Дону казаки возьмут нас в рабство.
– Русские людьми не торгуют!
– рассердился Иван.
– II запомните: у русских слово твердое. Вы свое держите, а мы свое сдержим. Никому ведь не охота душу дьяволу заложить.
Турки кинулись целовать Ивану ноги.
– Поднимайте паруса!
Паруса подняли, ветер дул с берега. Земля ушла за горизонт. Теперь можно было и с Фирузой поговорить, откуда и каким ветром принесло девчонку в Грамата-кая.
Глава вторая
Амет Эрен, как помешанный, два часа, не отрываясь, не пошевелившись, глядел на разгромленную саклю своего отца. Внутрь Амет Эрен не посмел войти.
Почему бог наказывает того, кто мечом и огнем приводит гяуров в лоно его? Стоит ли убивать христиан, если мусульмане глумятся над мусульманами? Ради чего жить, если правды и божественной справедливости не существует?
Братья почуяли неладное и незаметно отобрали у Амет Эрена оружие. Амет Эрен не противился. Он таял на глазах, как тают медузы, выброшенные на берег.
По дороге в Бахчисарай, переваливая горы, лютый воин - несчастный мальчик - выпал из седла, целясь головой в камень.
Промахнулся.
Братья вымыли ссадины на его теле и снова тронулись в путь. Солнце было теплое. Амет Эрен пригрелся - ехали шагом. Задремал, а потом и заснул в седле. И снова упал. Теперь ненароком.
И испугался: упасть во сне с коня - возвестить несчастье для своего народа.
И еще один человек пришел поклониться иссеченной пулями, пропахшей пороховым дымом сакле возле Грамата-кая. Это был Караходжа.
Из этой сакли он ушел в скитания, чтобы призвать людей образумиться, довести до братьев мусульман открывшуюся ему истину: учение пророка о джигате ложно. Война не благоденствие народов и царств. Война - земной ад. Она попирает заповеди аллаха и законы человеческие. Она не знает справедливости, пожирает младое и старое.
Караходжа пришел к своей старой сакле, чтобы навсегда проститься с родиной. Он снова уходил проповедовать трудное слово свое. Он был стар, и слишком мало сил осталось у него, чтобы тешиться мечтою о последнем возвращении в дом свой.