Чтение онлайн

Проходит еще несколько томительных минут. Наконец в помещение валом валят шахтеры. Пускают воду, пар шугает под самый потолок. Хохот, возбужденные выкрики заполняют душевую.

Томаш со Степаном помылись, но из кабины не выходят. Выскакивают после того, как из душевой исчезает последний человек.

Томаш ведет Птаха в раздевалку, обняв за плечи и что-то насвистывая. Одеваются не спеша. У Птаха дрожат руки. Одежда чужая, непривычная. Кое-как натянул рубашку, влез в чужие штаны, пиджак надел легче. Томаш кивком головы показывает на галстук и шляпу, что висят отдельно на гвозде. Птах никогда не носил таких нарядов, поэтому галстук едва приладил. Ботинки немного тесноваты. Птах замечает, как, повернувшись спиной к сетке и присев, Томаш протягивает руку к рабочей одежде, быстро перекладывает в карман пиджака небольшой пистолет. Вот, значит, как...

Пять или шесть поляков задерживаются на дворе. Томаш с Птахом присоединяются к ним, идут к проходной. Все держат наготове аусвайсы. Степан свой достает тоже.

Вот и все. Они за проволокой. Поляки идут своей дорогой, Томаш с Птахом отстают, сворачивают в узкую пещеру-проход между отвалов породы. Над головой висит полкраюха месяца. Только теперь Птах по-настоящему волнуется. Ему кажется, что веркшуцы вот-вот поймут ошибку, кинутся вдогонку.

Сорочка у Птаха сделалась мокрой, пот заливает глаза. Томаш шагает быстро. Степан за ним едва поспевает. Наконец показались купы деревьев. Под ними невысокие кирпичные домики.

Томаш заводит Птаха в узкий дворик. Рядом с приземистым строением покатая гора породы. На ней даже выросли деревья; дворик, домик - внизу.

Достав ключ, Томаш отпирает дверь. В лицо ударяет затхлой сыростью.

– Посидишь тут. Не бойся. Я живу близко. Два-три дня, а затем - на потенг. Лагерь близко, никто не будет искать тебя тут...

IV

Эшелон стоит. Сверху Птаху видно высокое звездное небо, темные здания, редкие огоньки стрелок. Логовище подходящее. Полувагон загружен готовыми, сбитыми на фабрике частями дзотов. Немцы, скорее всего, везут их на фронт.

Птах примостился в деревянном желобе, напоминающем корыто. Он спит и не спит. Накрыться нечем, а ночью холодновато. Да, наверное, и отоспался за три дня. В полутемной баньке, куда его привел Томаш, стоял верстак, на полу валялись стружки. Спрятавшись в них, он спал как убитый. Странное иногда происходит с человеком. Немцы его искали, он был от них близко и тем не менее спал как убитый. Если б кто другой сказал Птаху, что так может быть, он ни за что не поверил бы.

Смоляной запах стружек и теперь щекочет в носу. Может, это доски так пахнут.

На третий день Томаш принес Птаху старую железнодорожную одежду, бритву. Когда Степан переоделся, кое-как побрился, они вышли из баньки. Даже на трамвае ехали. Шахтерский город раскиданный, длинный. Он, как змея, обвивает подножье поросшей лесом горы, на которую Птах всегда смотрел из лагеря. Война, а у немцев даже нет маскировки. Всюду светятся окна. На другие города налетают английские самолеты, бомбят, а этот живет как у бога за пазухой. Узники ждали налетов, только не дождались.

После полуночи Томаш с Птахом добрались до другой, удаленной от шахты станции, тоже принадлежащей этому городу. На прощанье поцеловались, и дальше Степан действовал самостоятельно. Выдавая себя за железнодорожника, не обращая внимания на патрулей, он долго бродил меж эшелонов. Угольные обходил. Неизвестно, куда немцы их погонят. В конце концов взобрался на этот состав.

Эшелон тронулся утром, и до самого вечера Птах дрожал, боясь, что едет не туда, куда надо. Но на станции, где менялись паровозы, он услышал польскую речь. За Польшей - Россия.

Две ночи эшелон стоит, два дня - в движении. Вольным Птах себя не чувствует. Тяжесть с души не спала. Вольным он будет тогда, когда ступит на родную землю. Там он не боится. Второй раз немцам не дастся в руки.

Начинает светать, и станция заметно оживает. Бегут, звякая ведрами, немцы, гергечат, кричат. Где-то близко водонапорная колонка - слышен плеск воды и хохот солдатни. Птаха мучает жажда. Не в силах преодолеть ее, он достает из-за пазухи баклагу, отвинчивает крышку, отпивает немного тепловатой жидкости. Воду надо беречь - дорога дальняя. Птах чутко ловит звуки, какими объята неизвестная станция. Война всюду дает о себе знать. Солдаты заполнили весь свет.

Соседний эшелон трогается. Птах осторожно надвигает на себя такой же, в каком лежит, желоб, оставляя небольшую щель для притока воздуха. Переворачивается на другой бок. Тело от долгого лежания одеревенело. Если бы пришлось бежать, то он, наверное, и шагу не сделал бы. Ноги как резиновые.

Откуда-то сбоку доносится металлический лязг, пронзительно звенит циркулярка. Пыхая паром, проносится маневровый паровоз. Ловя звуки чугунки, станции, Птах с нетерпением ждет, когда вдоль эшелона пойдут осмотрщики вагонов. После них состав долго не задерживается.

Наконец отчетливо слышен стук молотков по колесам и осям. Птах даже разбирает отдельные слова, которыми перебрасываются поляки-осмотрщики.

Еще через полчаса - далекий, в голове эшелона, гудок, рывок паровоза, скрежет тормозов, грохот колес, который, нарастая, переходит в равномерное тахканье.

Птах сдвигает с себя желоб. Лицо приятно обвевает легкий холодок. Ветер несет с собой мелкие пылинки сожженного угля, что вылетают вместе с дымом из паровозной трубы. Немецкие паровозы все такие, коптят страшно.

Птаха охватывает возбуждение. Польша не бесконечна. Может, даже сегодня он услышит родную речь. Тогда он - на родине и знает, что делать. Его не пугает, что эшелон переедет границу где-нибудь на Украине, откуда до родного местечка - длинная дорога. На своей земле он на карачках доползет до дома. Лишь бы скорее, лишь бы скорее...

Птах проваливается в сон, тяжелый, тревожный. Одно лагерное зрелище сменяется другим. Птах видит себя в темном подземелье шахты, штейгер Биркнер шепчет на ухо, что в его матраце найдены сухари. Надо бежать, а бежать он не может - нет Змитра. Птах хочет крикнуть, позвать Змитра, но голос пропал. Из горла вырывается бессильное сипение.

На короткий миг Степан просыпается, старается отогнать навязчивую бредь, но она вновь возвращается то видом серого майдана, на котором проводится поверка, то ощущением беспомощности, которое до боли сдавливает грудь, потому что он вдруг видит себя в тесной клети, зависшей между ярусами шахты...

Так продолжается весь день. Покачивание полувагона уколыхивает изнуренное тело, встревоженное сознание ищет покоя в сне, но полного забытья сон не приносит. Ежеминутные воспоминания о лагере, шахте, неволе, которые возникают сами собой, держат Птаха как в клещах. Ощущения мучительны - обессиливают. Птах никогда не думал, что таким трудным будет побег. Первый и второй день езды в противном корыте, которое напоминает гроб, он еще выдерживал, но больше нет сил.