Чтение онлайн

Иезуитство какое-то: сперва стрелять, потом спасать.

— Я судебный медик. Вскрыть могу, но эта процедура, кажется, несколько преждевременна. Помочь… — я пожала плечами. — Где-то аптечка, кажется, была. Судя по локализации раны — гемопневмоторакс, с шансами гемоперикард. Если вы настаиваете…

Настаивать они не стали: ребята, видать, оказались тертые и знали, что, если не можешь ничего сделать — лучше не трогай и подожди тех, кто сможет.

— Мария Викторовна, а как же клятва Гиппократа? — прошептал Сашка.

— Какая? — поинтересовалась я. — «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели»? Там еще что-то про «не дам абортивного пессария» и «не буду заниматься сечением у страдающих каменной болезнью».

— Ну…

— Тогда не «гиппократа», а «клятва российского врача», — я усмехнулась. — Честно исполнять свой врачебный долг и действовать исключительно в интересах больного, невзирая на пол, расу, национальность… и прочая и прочая. Я и действую… исключительно в интересах больного. Об этом редко говорят, но современная деонтология полагает, что личная неприязнь может повлиять на качество проводимой терапии. А личную неприязнь, я, как понимаешь, испытываю. Аж кушать не могу.

Софистика, софистика, черт бы ее подрал. Эх, Студент… Врачи — не ангелы с нимбом, летящие на крыльях ночи спасать человечество, а присяга не превращает их в роботов. Чем быстрее ты это поймешь, тем лучше для тебя же. Глядишь, не сгоришь до времени, а сгорают все, рано или поздно. Когда-то Вишневский отдал под трибунал подчиненного, отказавшегося оперировать офицера СС. Наверное, я плохой врач, но, окажись на месте того подчиненного, предпочла бы трибунал.

— А… — Парень хотел сказать что-то еще, но тут мы вывернули к открытым дверям секционного зала. Сашка дернулся и резко отвернулся, часто-часто моргая. Я высвободилась из руки держащего меня омоновца и пошла внутрь. Кажется, меня окликнули — неважно. Дверь баррикадировали зря — толпа вынесла окна вместе с сетками. Решеток не было — какой дурак будет грабить судебный морг?

Трупы. Тела, перевернутые столы, разбросанные инструменты. Сброшенный на пол вскрытый труп, органокомплекс валяется рядом. Михалыч с секционным ножом в руке, лица нет, разве что по залитым кровью сединам и узнать. Раскрытые двери хранилища, вытащенные из холодильника обнаженные тела… идиоты, они ж испортятся. Двое коллег, рядом с одним — табуретка с окровавленным углом. Судя по проломленной башке лежащего рядом типа в джинсовой куртке — своего Харона коллега прихватил за компанию. А может, не одного. Санитар. Сверху обнаженный труп — бросили, не глядя. Вадим.

Я опустилась на колени рядом.

— Женщина, не трогайте ничего!

— Глаза хоть закрыть дайте.

— Не трогайте! — мужчина подхватил меня под руку и рывком поднял.

— Пустите! Может, живой кто.

Он только крепче сжал мое предплечье, рядом материализовался второй добрый молодец, ухватив другую руку, так что брыкаться было совершенно бесполезно, и я покорно позволила вывести себя на улицу. Посреди двора валялись вытащенные из здания трупы. Кто-то, видать, забрать хотел, да не донес. И у ворот — свежие, одетые.

— Здесь ждите. Сейчас бригада приедет, разберемся, кого куда.

Из здания под руки выволокли какого-то мужчину, не слишком церемонясь, впихнули в стоящий рядом автобус. Интересно, как они отличают сотрудников от погромщиков? И откуда тела у ворот? Стреляли?

— Давка была, — стоящий рядом омоновец проследил за моим взглядом. — Сами друг друга…

Подъехали две машины «скорой», врачи исчезли в здании.

— Студент, ты курящий?

— Нет.

— И я нет, черт…

Подрулила еще одна легковушка с мигалками, оттуда выбрались трое в форме полиции.

— Маша! Что у вас тут за бардак?

— Привет, Костик, — откликнулась я. — Еврейский погром. Мы в роли евреев.

Врачи вынесли на носилках коллегу, загрузили в машину, «скорая» взвыла и рванула прочь. Живой. Хоть кто-то.

В другую машину определили подстреленного типчика, что ухватил меня за ноги. Водитель что-то объяснил своим по рации, машина уехала.

— Сейчас еще должны подогнать, — уже нормальным тоном сказал Костя. — Людей не хватает, что у нас, что у них.

Он огляделся.

— Больше никого не уцелело? Ни хрена себе… Пошли тогда, что ли, с тобой описывать?

— Костя, я не могу.

— Да брось, недавно ж вместе ездили.

— Костя, ёпрст, я вообще-то тут вроде как пострадавшая. Или свидетель, тебе виднее. Какое, к черту, «описывать»?

Оперативник выругался.

— Сумасшедший дом. Из ближайшей больницы, что ли, врача притащить? Так он нам тут понарисует…

— Повреждения нормально опишет. А вскрывать подтянете патанатома, в областной больнице свой морг, в первой городской тоже есть, в детской… найдешь, в общем. Вопрос в том, куда трупы везти — здесь нельзя оставлять, разгром полный.

— Да что ж это… — Костя разразился очередной матерной тирадой. Спохватился. — Прости, Маш. Сейчас с прокуратурой свяжусь, пусть решают.

Он вернулся к машине, долго разговаривал, потом пообщался с омоновцами. Мы ждали.

Подъехали еще две «скорые», как бы не те же самые: лица медработников показались знакомыми. Впрочем, могла и ошибиться.

— Маш, а что за разговоры об огнестреле? — вернулся Константин.

Я пожала плечами.

— Откуда мне знать? — я рассказала байку о том, как Сашка героически бросился меня спасать.

— Ясно, — буркнул Костя. — В общем, езжайте-ка вы в отделение. В изолятор засовывать не будем, свои люди вроде как, в коридоре посидите. Но показания дать придется по всей форме.

— Костик, я у тебя в подозреваемые переквалифицировалась?

— Маша, не морочь голову. На допросе разберемся.

— Весело. Слушай, а переодеться можно? Не в этом же, — я дернула за полу хирургического костюма, — потом от вас домой переться.

— Что за детский сад? Кто тебе даст в вещдоки переодеваться?