Чтение онлайн

– Какой же он огромный, – говорит она сама себе.

Жаркий ветерок треплет ей волосы. Ее тело сплошь состоит из изгибов, которые я ощущаю, даже не прикасаясь к ней.

– Смею сказать, – говорит Даймон, друг, который преподносит мне все это на блюдечке, – что я свернул самый великолепный косячок по эту сторону борделей Боготы.

– Откуда ты знаешь? – Кофе наклоняется, подносит к самокрутке зажигалку.

– У меня их с десяток наберется.

Он сбрасывает с плеч пиджак, швыряет его в комнату. На футболке надпись: «Мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какие мы есть»[63]. Где-то я это уже слышал.

Бархотка свешивается ниже:

– Это острова или корабли? Там, где кольцо из огней.

Даймон вглядывается за перила:

– Отвоеванная земля. Новый аэропорт.

Кофе смотрит на огоньки:

– А давайте махнем туда, проверим, как быстро ездит твой «порш».

– А давайте не поедем. – Даймон раскуривает самокрутку, глубоко затягивается и медленно выдыхает «Ааааааааа».

Кофе опускается на колени, и Даймон подносит самокрутку к ее губам. Я кошусь на Бархотку и понимаю, что лучше забыть суровую нотацию дядюшки Толстосума о наркотиках и о Токио. Кофе выпячивает губы трубочкой и, как дракон, выпускает струйки дыма из ноздрей.

– А я уже говорил, что это историческая зажигалка? – Даймон задумчиво глядит на пламя. – Она принадлежала генералу Дугласу Макартуру[64], в оккупацию.

– Ну, раз говоришь, типа, так оно и есть, – недоверчиво фыркает Кофе.

– Да, говорю, но это не важно. Лучше принеси мне дзабутон[65], моя кофейносливочномедоваякиска, а когда твои легкие напитаются этой прелестью, мы поедем на Огненную Землю и заплодим всю Патагонию…

Пока Кофе несет подушку из комнаты, мобильник у нее в сумочке вызванивает «Лунную сонату». Даймон тяжело вздыхает:

– Вот достал! – и передает косячок мне.

Я отдаю его Бархотке. Даймон отвечает на звонок, вполне сносно подражая наследному принцу:

– Приветствую вас в этот прекрасный вечер.

Кофе ойкает и бросается к нему:

– Отдай!

Даймон валит ее на пол и зажимает между коленями. Она извивается и хихикает.

– Нет, простите великодушно, но я не могу передать ей трубку. Ее бойфренд? В самом деле? Это она вам так сказала? Какой ужас. Видите ли, сегодня вечером ее трахаю я, а ты, долбозвон, обойдешься порнухой из видака. Но сначала послушай внимательно: вот как звучит твоя смерть. – И он швыряет телефон с балкона.

Хихиканье Кофе обрывается. Даймон улыбается, как укуренная жаба.

– Ты выбросил мой мобильник с балкона!

Даймон заливисто смеется:

– Ага, знаю. Я выбросил твой мобильник с балкона.

– А вдруг он упадет кому-нибудь на голову?

– Что ж, ученые предупреждают, что мобильные телефоны могут быть опасны для мозгов.

– Но это же мой мобильник!

– Я куплю тебе новый. Я куплю тебе десять новых.

Кофе взвешивает все за и против.

– Самой последней модели?

Даймон хватает дзабутон, ложится на спину и изображает гангстера:

– Я куплю тебе целый завод, милашка моя.

Кофе дуется, как маленькая, и подносит к уху бокал с шампанским:

– Я слышу пузырьки.

Бархотка берет меня за мочки, запечатывает мой рот своими губами, и дым марихуаны стремительно наполняет мне легкие. Ворованный шоколад, липкий и мягкий.

– О-хо-хо-хо-хо-хо-хо-хо-хо-хо, – тянет Даймон. – Эй, вы, займитесь-ка этим в комнате. Похоже, что юный выскочка снова обставил и меня, и мою новобрачную.

Открываю глаза, кашляю, втягиваю воздух.

Бархотка толкает меня в грудь, и я ухожу с балкона.

– Садись там, – говорит она, указывая на дальний край низенького стола.

Пьяный монах – что кобель в рясе. Ее предплечья блестят от пота. Она задувает свечу. Мы по очереди затягиваемся косячком, не говоря ни слова. Иногда наши пальцы соприкасаются. От нее словно бы исходит электрический ток. Биоборг. Я различаю ее силуэт в зареве ночного города, притушенном бумажной ширмой. Она старается не дотрагиваться до меня, и ее поведение служит сигналом, чтобы я не прикасался к ней, пока она этого не позволит. Яркий кончик самокрутки путешествует сквозь полумрак. Иногда я – это я, иногда – не совсем. Жемчуг, лунный камень, зубная эмаль. Время и пространство рассогласованно исследуют мои члены. Я, будто составляя фоторобот, проецирую на мрак ее грудь, волосы, лицо. Если я вдруг чихну, Годзилла просто взорвется у меня в трусах.

– Ты давно травку куришь?

Ее слова будто извивы дыма.

– Да, с двадцати лет.

Консоль, черная как смоль, кукла-кокэси – прикольный тролль, поникшая хризантема в вазе.

– А сколько тебе лет, роуди?

Плеск и блеск волос.

– Двадцать три. А тебе?

Жгучий шквал снежинок.

– Сегодня мне миллион.

Игривый визг Кофе, «гррр-р-р-р-р-р-р» Даймона, и мы с Бархоткой хохочем так, что рискуем сломать себе ребра, хотя при этом не издаем ни звука. Потом я забываю, почему смеюсь, и снова сажусь прямо.

– Держи руки на столе, – строго предупреждает она. – Терпеть не могу парней, которые лезут, куда не надо.

После пары неудачных попыток наши губы встречаются, и мы сливаемся в поцелуе на девять дней и девять ночей.

Фусума сдвигается. Мы с Бархоткой отшатываемся. На пороге в лунном свете стоит Даймон с обнаженным торсом. На груди помадой нарисовано нечто вроде вампирической крольчихи Миффи[66]. Соски изображают ее зрачки, горящие жаждой крови.

– Миякэ! Ну как, торчок или стояк? Еще не хочешь поменяться?

Сёдзи[67], отделяющие комнату от внешнего коридора, раздвигаются. У входа стоит Мириам, держа в руках поднос с какими-то клейкими перламутровыми крупинками, кубиками арбуза и очищенными личи[68]. На ее лице мелькают потрясение, гнев и ненависть, но тут же скрываются под маской профессионального безразличия.

– Мириам! Ты принесла нам поклевать! Ого, тут даже икра! Знаешь, Миякэ, одно из ее самых ценных качеств – это умение почувствовать момент.

Она снимает гэта, входит и ставит поднос на стол: