Скинхед
Шрифт:
В годик она отдала Ванечку в ясли, совсем недалеко от дома на Суворовском, и вышла на работу.
В отделе ее не узнали: от Валюшиного сорок восьмого размера остался едва сорок второй…
— Ничего, — говорила она на ночь сыну, — теперь у меня будет зарплата, а это целых сто двадцать рублей, да еще от Корниловых пятьдесят — мы с тобой настоящие богачи!
Увы, она и тут недооценила бывших родственников: матпомощь прекратилась после первого же Валюшиного аванса. Видно, узнали. Но сто двадцать рублей это все равно не пятьдесят! С получки Валюша купила себе крохотный кусочек говядины, триста граммов, очень хотелось вспомнить вкус настоящих щей.
Ванечка в ясли ходил хорошо, практически не болея, и постепенно их жизнь худо-бедно наладилась. К тому же Валюша подружилась с соседями, и пенсионеркабухгалтерша, одинокая Мария Львовна, с удовольствием оставалась с малышом на час-другой, отпуская одинокую маму по делам.
Каждый раз, возвращаясь домой с работы или из магазина, Валюша сверлила вопросительным взглядом соседку: ко мне никто не приходил?
— Никто, — пожимала плечами та. — Ждешь кого? Конечно, она ждала. Как и в тот первый день. Одного-единственного — Алика.
Дождалась. Он появился лишь однажды, когда Ванечке было чуть больше года. Выжила Валюша после этой встречи чудом. Месяц в больнице. Хорошо, спешно приехала мама, вызванная телеграммой той же Марией Львовной и Ванечку не пришлось сдавать в дом малютки…
Шел девяностый первый год, весна. Голодная, мрачная, со сварливыми кольцами очередей у винных магазинов, с пухлыми талонными книжечками и девственной чистоты магазинными прилавками. В тот вечер после яселек Валюше с Ванечкой невероятно повезло: в угловом гастрономе на Суворовском неожиданно выбросили развесной творог и сметану в стеклянных двухсотграммовых баночках. Это негаданное волшебство произошло как раз в тот момент, когда Валюша протягивала чек и последний месячный талон на полкило серой докторской колбасы.
— Это по талонам? — замирая от восторженного неверия, спросила она у продавщицы, зло выставляющей в витрину ценник.
— Без! — ответствовала та. — В руки полкило творога и две банки сметаны.
— Нам на двоих! — быстро сообразила Валюша, выставляя вперед сынишку.
Дома нашлось брусничное карежминское варенье, и, сглатывая слюну, Валюта навела творожка со сметаной, добавила туда алых терпких ягод.
Ванечка поел быстро, для него творожок был делом вполне обыденным — в ясельках давали, да и дома мама готовила из сброженного молока. Сама же Валюта лакомилась долго, запивая вкуснотень, намазанную на толстый ломоть булки, сладким чаем.
Умыла сынишку, обрядила в пижамку, уложила в постель, отогнув угол толстого ватного одеяла. Спали они вместе, кроватка, щедро отданная Корниловыми, так и стояла за шкафом несобранная, потому как пристроить ее в семиметровых хоромах было просто некуда.
И сама тоже забралась в постель, натянув старенькую ситцевую ночную рубашку. Вознамерилась немножко почитать: на работе прихватила последний номер «Московских новостей», уже неделю обсуждаемый в лаборатории. Позволить себе купить свежую газету Валюша не могла — экономила, потому и узнавала обо всем чуть ли не последней.
По правде говоря, читать по-настоящему, она давно уже не читала. С самой школы. Ни книг, ни газет. Но в «Московских новостях» писали такие смелые и интересные вещи, что дух захватывало. И потом, все это так горячо и живо обсуждалось коллегами, что выглядеть полной дурой как-то не хотелось.
Конечно, она знала, что ее сил хватит минут на пять. Не больше. Потом глаза начнут сладко слипаться, она по сто раз будет возвращаться к одной и той же строчке, чтобы понять, о чем там, и, намучавшись, просто выключит свет.
Так вышло и на этот раз, и Валюта уже почти протянула руку к кнопке настольной лампы, как загудел дверной звонок. Длинно и басовито, как шмель летом в карежминской мураве. Валюта даже улыбнулась — дом вспомнила. Представила, как летом поедут с Ванечкой в отпуск, сынишка ведь настоящего лета еще и не видел! А там бабочки разноцветные, стрекозы, птички…
Ни на хлопок входной двери, ни на звук шагов по коридору она внимания не обратила — не к ним. К ним в гости ходить некому. Но тут в дверь тихонько стукнули, и голос Марьи Львовны, убавленный почти что до шепота, просочился в щелку невероятными словами: «Валентина, к тебе!»
Она еще не успела как следует удивиться, а дверь уже распахнулась, и на пороге возник… Алик.
«Пришел!» — обмерла Валюша. И не поверила, потому что слишком долго и слишком сильно ждала. И — перепугалась.
Он стоял на пороге, совсем рядом, в двух шагах, протяни руку — уткнешься в мокрую, закапанную капелью куртку, а она вместо того чтобы… заполошно подскочила с кровати и отпрыгнула в сторону, больно клацнув голой коленкой о холодное ребро шкафа.
— Спишь? — мрачно осведомился Алик, тяжело бухнувшись рядом с Ванечкой на разобранную кровать. — Газетки читаешь?
И вдруг, ни слова больше не говоря, дернул бывшую жену за руку, бросая на одеяло, навалился мокрым тяжелым телом, вдавив в отчаянно скрипнувшие пружины. Она не сразу сообразила, чего он хочет. Боялась одного, как бы не задел и не напугал спящего сынишку, поэтому не столько понимала его действия сколько пыталась отодвинуться под ним, вместе с ним, от разметавшегося во сне малыша. И только, когда он, грубо раздвинув ей ноги, вошел в нее, не раздевшись, лишь едва приспустив влажные брюки, она дернулась, и тут же застыла, будто мгновенно и скоропостижно умерла.
От него противно и остро пахло спиртным, он дергался на ней зло и ожесточенно, каждым движением приколачивая ее к старому чужому матрацу. Ей было больно и страшно, а еще — противно. Над ней тряслось, брызгая слюной, чужое дикое лицо, с незнакомыми пустыми глазами, не выражавшими ничего, кроме омерзительной животной похоти и злобы.
Зажмурившись, чтобы не закричать от стыда и боли, она почувствовала, как царапают виски острые камни, как бьется о скалу под редкой горной травой ее напряженная спина, как терзает пронзительная судорога ее колени, раскоряченные жестоким сильным захватом.