Шестеро
Шрифт:
– Буксует! – прошептал Калимбеков. – Аи, плохо, очень плохо!
Головной трактор еще больше наклонился, под наледь ушла почти половина гусеницы. Прошло мгновенье, и стала оседать вторая гусеница – машину словно засасывало в трясину. Она опускалась все ниже и ниже.
– Эй-эй! – испуганно крикнул Сашка и невольно закрыл глаза.
– Смотри, Сашка, не кричи! – схватил за плечи Калимбеков.
Сашка медленно открыл глаза и увидел головной трактор, стоящий вдоль реки. Он еще поворачивался на месте, затем рванулся вперед и пошел, разбрызгивая воду.
– Молодца! Сообразил! Боком пошел!
Головной трактор уже поднимался па противоположный берег.
– Давай! – сам себе сказал Сашка и рванул с места машину.
Он вывел ее на реку, сделал рывок и, набрав скорость, включил самую быструю шестерню сцепления. Машина зло загудела, вибрируя металлическим корпусом, жадно захватывая гусеницами промытое пространство наледи. Перед глазами Сашки качается серая поверхность реки и следы на ней – рваные, наполненные водой.
– Давай, милая, выручай, – шепчет Сашка машине, подается вперед, помогает трактору затаив дыхание.
– Середина! – словно издалека раздается голос Калимбекова, но Сашка отмахивается от него: «Сам знаю», – круто подает рычаги управления из стороны в сторону. Машина поворачивается, поочередно припадая то на одну, то на другую гусеницу. Сашку бросает то вправо, то влево, серое небо плывет в ветровом стекле. Сашка не видит ни реки, ни следа головного трактора, а только тальники на противоположном берегу. К ним он держит путь.
– Стой, Сашка! – кричит Калимбеков. – Стой, переехали!
Сашка машинально выключает сцепление и видит: машина стоит на берегу. В кабину заглядывает Гулин, сверкает белыми зубами.
– Сила! – говорит Гулин. – Сила!
Потом они стоят на берегу и смотрят на трактор братьев Захаренко. Как слон, идущий на водопой, нащупывая землю громадными лапами, медленно и осторожно спускается машина под яр, попыхивая неторопливыми дымками выхлопа. Южный ветер в тот миг разрывает низкую расхлябь туч, выглядывает неяркое солнце, следы тракторов на льду наливаются голубизной, блестит чистый лед у закраин берега. Машина ровно гудит мотором, покачиваясь, уверенно пробирается по наледи. На середине реки начинается буксовка, но водитель поворачивает трактор и так же, не торопясь, ведет его дальше. Середина уже пройдена, пройдено и то место, где буксовал головной трактор. Метров пятьдесят остается до берега.
– Вот салоеды, – говорит Гулин, усмехаясь, – хоть бы газу прибавили!
В это время машина братьев Захаренко на секунду останавливается, мотор опускается вниз – глухой гул проносится по реке. В первое мгновенье трактористы не могут сообразить, что произошло, и видят, как по обе стороны трактора метнулись темные фигуры и распластались на льду.
– Провалились! – тихо, недоуменно говорит кто-то.
И через мгновенье Свирин и Гулин бегут, спотыкаясь и падая, к машине братьев Захаренко. Машина провалилась по самый мотор, в кабине плещет улутайская волна. Здесь мелко. Возле трактора неподвижно лежат братья Захаренко. Старший неловко подвернул руку, младший лежит на животе, а во рту дымится папироса.
То, что произошло дальше, можно простить уставшим, взволнованным трактористам: никто из них не бросился поднимать братьев, не спросил: целы ли? Сжав кулаки, к младшему брату кинулся Калимбеков:
– Машину погубил! Эх, голова бить нужно! Порыв Калимбекова увлек остальных. Зло, сквозь зубы ругался Гулин, кричал, размахивая руками, Свирин, Сашка Замятин, покраснев до пунцовости, орал, нагнувшись над старшим братом:
– Ты что, не видел, как мы прошли? Ты скажи, не видел?
Страшен и дик был этот необузданный порыв небритых, усталых людей в промасленных телогрейках. На лицах, покрытых копотью и мазутом, блестят белки воспаленных глаз.
– Да вы сбесились! – неистово, перекрывая шум, закричал старший Захаренко, рывком поднимаясь с земли. Он сделал несколько шагов к младшему брату и внезапно со стоном схватился за левую руку. Покачнулся, но не упал, а тусклым голосом проговорил:
– Вы что, сбесились! Гришко, дай Калимбекову раза, чего он вылупился!
И очнулись люди, остановились, пораженные тем, что сделали. Свирин бросился к старшему Захаренко, и плохо пришлось бы им, если бы не раздался дикий Сашкин голос:
– Назад! Бегите! Бегите!
Под Свириным и старшим Захаренко переворачивалась льдина, обнажая нежно-голубые рваные края. Поток воды хлынул на нее, к ногам трактористов. Они замерли, затем напряглись, движимые инстинктом, врал оттолкнулись от льдины, прыгнули в протянутые руки товарищей. Льдина смачно ударилась о воду, весело закачалась на волнах.
– Фу-ты, черт! – выдохнул Свирин и вытер вспотевший лоб шапкой.
– Скупались бы! – заметил старший Захаренко и поежился. – Вода что лед!
Младший Захаренко решительно подошел к брату, приказал:
– Показывай-ка руку, нечего дурака валять!
Старший Захаренко побледнел, съежился, покачнулся на месте: не вспомни младший о руке, не было бы так больно. Он грустно сказал:
– Тяни телогрейку. – А когда младший легонько взялся за рукав, капризно закричал: – Не тяни так, скаженный!
Младший накинулся на него:
– Молчи, дубина, без тебя знаю… Помогите, братцы!
С Захаренко сняли телогрейку, серый затасканный пиджак из хлопчатобумажной материи. Левая рука тракториста висела плетью.
– Подними-ка! – распорядился младший, но сколько старший ни поднимал руку – пот выступил на лице, – не мог даже оторвать от туловища.
– У него вывих, – вдруг сказал Свирин, и трактористы увидели: рука казалась приставленной к плечу – неловко и косо.
Младший брат огорченно покачал головой.
– Достукался, шоб те пусто было! Возись с тобой!
Старший Захаренко жалобно стонал. Маленьким казался он и обиженным.
– И все у меня не как у людей! Гришко, як делать будем?
Гришка налился кровью, закричал: