Чтение онлайн

— Мамба, Мамба, Питон вызывает Мамбу… — Я был готов прослезиться от этого «джикейского» постоянства.

Мамба не отвечала. Тем не менее, высовываться и бродить в полный рост было стремненько. Стоило где-то, в недальнем далеке от поваленной стальной двери, оказаться какому-нибудь гаденышу из выводка Мамбы, и он мог завалить меня с простотой необыкновенной. А там, впереди, была довольно большая полутемная площадка, за которой начинался широкий коридор с картинами, банкетками, стульями, хоть и освещенный закатным солнцем, но не настолько, чтоб на сто процентов просматриваться. За любой банкеткой или статуей мог оказаться какой-нибудь недобитый или вовсе целехонький гражданин, который мог нас славно помесить из чего-то стреляющего. Правда, куда больше я побаивался, так сказать, «ближних своих», то есть тех, которых мы вроде бы уложили в коридоре 9-го отдела.

Поэтому я некоторое время приглядывался к поведению тел, лежавших на полу. Посветил фонариком, отставив его подальше от себя, чтобы в том случае, если пальнут, при самом худшем исходе пострадала только рука.

Тела, в общем и целом, вели себя нормально, не дрыгались. Один, которого гранатой разорвало на четыре больших куска и несколько десятков мелких, вообще был паинькой. Тот, который поскользнулся на крови и был расстрелян сразу из трех стволов, тоже сомнений не вызывал. У него на лобешнике было минимум две дырки от 5,56 или 5,45. У двери смятыми мешками лежали еще двое

— тех размазало фугасной гранатой. Именно там, однако, и пищала рация, крепкая оказалась.

Живой, хотя и, несомненно, раненый, оставался в комнате. Конечно, можно было кинуть ему туда гранату, но был соблазн взять живьем и покалякать немного. Раненый вообще-то благодарный объект для допроса, если ему по-настоящему больно. Это я давно знал, задолго до того, как беседовал на Кириной даче с раненым Богданом. Но вылезать одному не хотелось, надо было подстраховаться. И я позвал вполголоса:

— Гребешок!

— Живой, командир? — отозвался «куропаточник».

— Пока — да. Луза в порядке?

— Тута, — пробасил детинушка. — Все цело. А президент-то как?

Слона-то я и не приметил. Сеньор Морено лежал в углу намного тише, чем все остальные покойники. Хорошо еще, что я вспомнил, как он выпал в осадок во время моей перестрелки с «койотами» в офисе дендрологов «Каса бланки де Лос-Панчос». Легонько пнув дона Фелипе носком ботинка, я убедился, что его превосходительство всего лишь сомлели.

— Я контужен… — простонал толстяк. — Этот ужасный взрыв, у меня круги идут перед глазами…

Дитя явно просилось на ручки, но мне это показалось нерентабельным.

— В порядке президент, — успокоил я сердобольного Лузу, — опять шлангует.

— Будем выходить? — спросил Гребешок.

— Пока буду я. Приглядывайте за коридором и дверью, за которой мужик воет. А когда я доскочу до проема, где железная дверь висела, выходите по одному — и туда, где раненый. Лучше живым, ясно?

— Нет проблем.

— Я пошел! — Для начала бочком, притираясь к стене, вылез из комнаты, оставив за спиной охающего Морено, затем подобрался к двери, за которой выл раненый «джикей», одним прыжком перескочил ее и, пробежав еще пару шагов, упал рядом с трупом, на котором по-прежнему попискивала рация, безутешный Питон страдал по своей гребаной Мамбе.

Перебежка удалась, проскочил быстро, и никто по мне не стрелял. Я взял под контроль площадку и продолжение коридора, дав себе честное пионерское, что буду мочить всех, кто появится, — для страховки.

За моей спиной тяжело протопали сперва Гребешок, потом Луза, дернули дверь, вломились в комнату. «Джикей» завизжал, должно быть, надеясь, что его прирежут, но Гребешок все-таки был когда-то ментом, да и в разведбате, говорят, служил — понимал, что это сейчас необязательно. Чуть-чуть повозились — и пленник скромно засопел. Луза высунулся из комнаты и сказал:

— Ништяк, командир. Упаковали, жить будет.

— Иди сюда, — велел я, сдергивая с трупа все еще долдонящую рацию, — укладывайся тут, смотри за коридором. Долби всех подряд. Наши тут вряд ли появятся, а «тигры» или «джикеи» — однохренственно.

— А Ванька с Валетом? — спросил Луза, опасливо глянув в сумеречную перспективу коридора.

— Если успеешь — зови меня. Но мне, кажется, что они уже погибли или ушли из дворца. Иначе тут бы еще вовсю поливали. А стреляют где-то далеко отсюда, и танки тоже не под самыми окнами ворочаются.

Я оставил Лузу на стреме, а сам перебрался в комнату, где Гребешок покуривал, освещая огоньком сигареты искаженную болью морду «джикея».

— Хай, Джек! — сказал я ему по-приятельски. — Зачем вы лазаете по чужим президентским дворцам, а? Своего, что ли, Белого дома не хватает?! Ну-ка, быстро: кому и что тут было нужно? Иначе будет больно — и никаких Женевских конвенций!

— Сдохну, а не скажу, ублюдок! — ответил условный «Джек».

— Ты работаешь на «G & К», — сказал я, выдернув из ножен штурмовой кинжал с пилой. По-моему, «Джеку» это жутко не понравилось. Он начал орать нечто непотребное, а я в это время спокойно рассматривал при свете фонарика, куда его долбануло. Оказалось, что ему, в общем и целом, не так уж сильно и досталось. Обе руки пробило выше локтей, да еще одна пулька, видимо, отрикошетив от стены, вонзилась под коленную чашечку. Да, это больно, но от таких ран умирают только при отсутствии нормальной первой помощи. А на поясе черного джикейского комбеза висела целехонькая аптечка.

— Понимаешь, Джек, — по-доброму заметил я. — Если ты думаешь, будто я такой неуравновешенный, что с самого начала начну отпиливать тебе руки, ноги и другие выдающиеся места, то сильно ошибаешься. Но если ты думаешь, будто я неврастеник и сразу тебя зарежу, то ошибаешься тоже.

Он, по-моему, даже опупел от таких рассуждений и пробормотал:

— Где-то я слышал твой голос…

— Может быть, — ответил я, — с вашей конторой я имею дела достаточно регулярно. Если в прошлом году ты побывал на «Торро д'Антильяс», то могли встречаться. А в 1994-м могли видеться здесь, на Хайди, в подземных лабиринтах.