Чтение онлайн

Долгие годы, влекомая неудержимым честолюбием, она строила свою карьеру, даже не задумываясь о том, какую жертву приносит на алтарь власти.

Матерь Божья, —думала она. — Всего каких-нибудь три года назад я рассмеялась бы в лицо тому, кто заикнулся бы при мне о ребенке. Дети? Какие могут быть дети у женщины, чье стремление к власти не знает границ?

Впервые в жизни Даниэле пришла в голову мысль о бренности всякой власти. Отдавая все силы кошмарному психологическому поединку с Олегом Малютой, она не испытывала никаких иных чувств, кроме страха и отвращения. Она знала, что, если даже каким-то чудом одолеет врага, эта победа не принесет ей радости.

Вспоминая слова, сказанные Малютой в тот памятный морозный вечер на берегу замерзшей Москвы-реки, она не могла не признать их правоту, по крайней мере, в одном. Ее жажда власти действительно превратилась в ненасытное чудовище. Словно вампир, она высасывала эту власть из многочисленных мужчин, пытавшихся использовать ее. Она сама их использовала и отправляла в расход.

Вглядываясь в глубину своих влажных, серых глаз, околдовавших стольких влиятельных сановников советского аппарата, она замерла, пораженная внезапной догадкой. Изумленная до глубины души, она вдруг поняла, что именно может сделать ее счастливой. Ни победа над Малютой, ни кресло председателя КГБ, ни даже пост главы партии и государства не принесли бы ей и миллионной части того счастья, которое доставил бы ей один-единственный ребенок. Ребенок, зачатый ею и Михаилом Карелиным.

Покачнувшись, она потеряла равновесие и ткнулась лицом в зеркало, прижавшись губами к губам своего же отражения. Выпрямившись вновь, она увидела матовое пятно на месте прикосновения своих губ.

В следующее мгновение Даниэла подобрала с пола платье и, критически оглядев его, решила, что оно не подходит для предстоящего вечера в компании Малюты. Отложив его в сторону, она опять внимательно посмотрела на себя в зеркало. Форменная юбка и китель с синими погонами КГБ отлично сидели на ней. Вот так и сойдет, —решила она.

Ей никогда не приходилось наблюдать за тем, как пьет, или, вернее сказать, напивается Малюта. Разумеется, сидя за обедом, он пропускал по нескольку рюмок водки. Однако на даче он заглатывал такие дозы и с такой скоростью, словно хотел поставить рекорд по употреблению рябиновки за один присест.

Он уже был изрядно навеселе, когда Даниэла вышла к столу. Прежде чем приступить к обеду, Малюта достал еще одну бутылку и, откупорив ее, прихватил с собой. Кому-то явно пришлось изрядно потрудиться на кухне, однако этот кто-то оставался невидимым, и Малюта лично подавал на стол каждое блюдо. Как обычно, он отдавал должное русской кухне, и Даниэла не удивилась, увидев на столе блины, кулебяку и рассольник. Вслед за жареной курицей, с которой стекал густой золотистый жир, наступил черед вареников с вишневой начинкой.

— Вы всегда так плотно обедаете? — поинтересовалась Даниэла за чаем.

Малюта, накладывавший сахар в свою чашку, не ответил. Положив три кусочка, он тщательно размешал их, попробовал и добавил еще столько же.

Наконец, завершив этот своеобразный ритуал, он промолвил:

— Моя жена отлично готовила. — Даниэле показалось, что он обращается не столько к ней, сколько к себе самому. — Дома я привык есть только так. В некоторых вещах лучше оставаться консерватором.

Вдруг он встал и вышел из столовой. Даниэла некоторое время продолжала сидеть, наблюдая за тем, как растворяется сахар в ее чашке, а затем последовала примеру хозяина.

Она нашла Малюту в гостиной. Стоя перед резным подоконником, он машинально отхлебывал чай из чашки и смотрел на Москву-реку. Он выглядел каким-то необычайно грустным: Даниэле еще не приходилось видеть его таким.

— Москва-река течет как прежде, — промолвил он. И вновь Даниэлу кольнуло ощущение, что он разговаривает не с ней и, может быть, даже не с собой, а с каким-то невидимым собеседником. — И горы не изменили своей формы. Только мы приходим в этот мир и уходим из него в небытие. Не так ли, Даниэла Александровна?

Он неожиданно повернулся к ней.

Она кивнула.

— Таковы законы природы.

Оставаясь в тени возле тяжелых парчовых занавесок, он изучающе смотрел на Даниэлу своими темными глазами.

— Да, видимо, так оно и есть. Уж кому-кому, а нам-то это следует знать, а? Нам, кому на каждом шагу приходится иметь дело с законами и кто стоит на их страже. Кстати, Даниэла Александровна, как по-вашему, кто создает законы в этом мире? Человек? Или, как вы изволили выразиться, природа? — Не сводя глаз с Даниэлы, он поднес к губам чашку и сделал глоток. — Не является ли в таком случае природа всего лишь завуалированным, так сказать, названием Бога?

Даниэла почувствовала, что волосы зашевелились у нее на голове. “Олег Малюта, рассуждающий о Боге? Да, такого ей не привиделось бы даже в самом диком сне! Она совершенно не представляла, что кроется за его словами, и поэтому предпочла промолчать.

— Кто создает этот мир, Даниэла Александровна? Родился ли он в пламени гигантского взрыва некой безмозглой гигантской материи? Взрыва, в результате которого бесчисленные космические обломки вроде нашей Земли понеслись по своим орбитам? Или вы усматриваете во всем этом творческое вмешательство божественной воли?

— Вас интересует мое мнение? — осведомилась Даниэла. — Или вы просто перебираете возможные варианты?

Малюта вышел из тени.

— Я хочу знать, во что вы верите. — Внезапно дистанция, разделявшая их, сократилась до одного шага. — Мне интересно, видите ли вы в начале всего сущего проявление, ну назовем это так, высшего разума?

— Конечно, вижу, — ответила она без малейшей запинки. — И этот Бог был коммунистом.

Ее слова не вызвали у Малюты приступа веселья и смеха, которые она ожидала услышать. Напротив, он нахмурился и посерьезнел еще больше.

— Я нешучу, Даниэла Александровна. — Она недоумевала, куда он клонит и какую новую ловушку готовит для нее. — Мне надо знать, веруете ли вы. И если веруете, то не находите ли утешения в своей вере?

— Я сказала глупость, — сказала она. — Разумеется, у Бога нет ничего общего с коммунизмом.

— Стало быть, вы все же верите в него. — Он придвинулся к ней еще ближе.

— Я — коммунист, — возразила она. — И, значит, у меня тоже нет ничего общего с Богом. И тут он все-таки рассмеялся.