Чтение онлайн

— Не боялась, я ее любила. Вера позвонила второго на киностудию, мне помощник режиссера сказал. Но на меня не обиделась, записка веселая… — Наташа пожала плечами. — Какой-то «медовый месяц». Странно.

— Я ей предложения не делал?

— Да что ж вы, не знаете… ах да! Она говорила, вы не из тех, кто женится.

— Вот, значит, я каков.

— Таков Дон Жуан.

Она улыбнулась, я нахмурился, было отчего-то бесконечно грустно.

— Сколько длились эти съемки?

— Я лично была занята с 3 по 10 июня.

— По 10-е?.. Господи, по 10-е!

— Вернулась: записка. Я так обрадовалась, что не поссорились. Потом следователь звонит — и все закрутилось.

— А вещи какие-нибудь она взяла с собой?

— В том-то весь ужас! Сумочка с паспортом вместе с ней исчезла, а дорожная сумка (ну, купальник, одежда летняя) нашлась.

— Где?

— В реквизите киностудии; уже когда в Москву вернулись, обнаружили. Там фотография — вот такая же, — Наташа мотнула головой на стенку. — Ну, мне позвонили, а у меня Котов вещи забрал, отпечатки сверять.

— Вот это уж действительно загадка! Не могли же вы там не встретиться?

— Вообще народу много было, массовка большая, но… непонятно.

Я подумал и спросил:

— Вам ни о чем не говорит такое имя: Иван Петрович Золотцев?

— Нет, не слышала.

— Он отдыхал в кемпинге на берегу Оки. С Верой познакомился у меня 9 мая.

— А, это его жена погибла?

— Нет, другого моего друга — ювелира Колпакова. Иван Петрович — невропатолог.

— Про них она не упоминала, только про вас рассказывала.

— Что? Что она рассказывала?

Наташа рассмеялась и не ответила. Я взмолился:

— Наташенька, я себя потерял, понимаешь? И вот хочу собрать, стяпать-сляпать…

— Зачем?

— Чтобы выжить, мне нужно найти убийцу.

— Да, вас же чуть не убили… а Веру убили, наверное, — она вздрогнула. — Конечно, вы хотите этого подонка уничтожить. Так?

— Так.

— Вера говорила: как ты посмотришь, словно прикоснешься, она голову теряет.

— Неужели у меня такой взгляд?

— Такой, — она усмехнулась угрюмо.

— Да ведь она сама меня бросила! Я письмо получил: она меня бросила.

— Ну, там же «медовый месяц» светил.

— Господи, вы такие юные, такие прелестные, вам ли рассчитывать…

— Думаешь, легко по квартирам скитаться? — перебила Наташа агрессивно. — Сам бы попробовал, у тебя-то дворец!

— Сарайчик с гробом остался.

— Дом сгорел?

— Душа сгорела. Да, Наташа, я ничего не знаю, не ориентируюсь в этой жизни…

— Что с гробом-то?

— В сарае на столе стоит. Тяжелый, полированный, с замками…

— Ты с ума сошел?

— Весь мир сошел.

— Ну уж, не преувеличивай.

— Мне кто-то прислал гроб, а я боюсь об этом говорить.

— Так ведь говоришь!

— Нечаянно… Не бойся, я не совсем сдвинулся, следователь гроб видел. Но фирму непросто отыскать.

Она вдруг говорит:

— А Вера тебя боялась.

— Да неужели? Да почему же?

— Ты ей кулон разорвал 9 мая.

— Из-за чего?

— Не знаю. Что-то тебе не понравилось. А главное: ты изумруд в глину кинул и хотел замесить… или в гипс, ну в мастерской. Чтоб камень навсегда исчез. Вера тебя на коленях умолила. Вот такие идиотские выходки, — закончила Наташа философски, — и сводят женщин с ума.

— Никуда он не исчез, в секретере лежит. Знаешь, ведь работы мои разбили.

— Федор Платонович говорил. Убийца какой-то придурок. Да что от мужчин ждать?

— А если он драгоценность искал?

— Так она в секретере?.. — Наташа задумалась. — А может она не тебя боялась?

— Ее как-то ужасно потрясла смерть той женщины. Ну, в автомобильной катастрофе.

По странной ассоциации идей я поинтересовался:

— А режиссер когда утонул?

— Третьего или пятого… в общем, в начале июня. Много людей умирает… просто так, нечаянно, неожиданно.

Мы помолчали.

— Я лепил с Веры Цирцею?

— Ага, волшебницу. Но вы больше любовью занимались, чем делом.

— Все уничтожено. И она уничтожена.

— Кто?

— Статуя. Но снится. Белая, из алебастра, с зелеными пятнами. Лицо уж совсем позеленело. Я было думал, что она в доме…

— Кто?

— Вера. В моем доме. Но оказывается, она ушла.

— О чем ты говоришь? — закричала Наташа.

— Ее видели, понимаешь? В саду? Она качнула головой.

Москву-то я помню, знаю, а этот район нет… Бело-голубые башни, простор и ветер, такой горячий сквознячок, а вдруг обдаст ознобом. Поймал себя на жесте — ловлю такси — привычный, наверное, жест. Содрали тысячи и привезли в центр, в родное училище — ну, тут все знакомо.

Отнеслись ко мне аж с почтением (правда, я известен, говорят, и в иностранных галереях выставлен, а в Змеевке одна «Надежда» осталась). Разыскали руководителя мастерской — я очень просил — крупный старец, мне под стать, с сизой головой. Он целоваться полез, а я его не помню, хоть убей! «Ты моя гордость, — говорит, — лучший ученик. Тебе удалось соединить, — говорит, — античную пластичность, средневековую мистику в постмодернистской манере». А я ему: «Это неважно, — говорю (аж брови у старика вздыбились). — Я заболел и, чтоб тонус восстановить, должен свою жизнь вспомнить». Ну, вкратце объяснил: убили, мол, разбили… чем жить?