Чтение онлайн

– Цветок, – сказала я.

– Венок… – ответил он, правда, пока не очень уверенно.

– Пчела, – продолжала я без остановки, чтобы не дать ему времени подумать, но и не слишком быстро, чтобы не сбивать его.

– Укус… – ответил он уже гораздо быстрее и чуть увереннее.

«Ага! – подумала я. – Получается».

И мы начали обмениваться с ним словами в достаточно быстром темпе, чтобы быть уверенной, что он говорит без раздумья.

– Мед.

– Пчела…

«Интересная цепочка получается, – успевала я еще и подумать между своими вопросами. – А попробуем с другого конца…»

– Укус.

– Собака…

– Собака.

Он испуганно посмотрел на меня и отрицательно замотал головой. Я поспешно погладила его по руке и сказала успокаивающе:

– Не отвечай! Это совсем не обязательно. Если тебе не нравится слово, которое возникает в твоей голове, можешь промолчать… Так все делают…

– Хорошо, – сказал он.

И мы продолжили.

– Весна.

– Цветок…

– Венок.

– Крест…

– Ограда.

– Мама… – сказал он и тихо заплакал.

Поглаживая его по руке, я подождала, когда он успокоится, и мы продолжили:

– Птица.

– Выстрел…

– Вода.

– Беда…

«Стоп! – сказала я сама себе. – Из этого ряда задавать слова не имеет смысла, он только что пережил сильнейший стресс, связанный с семантическими полями „воды“, „поезда“ и „несчастья“. Они у него сейчас неизбежно взаимосвязаны, но это ни о чем не говорит. Это – как раз реакция, типичная для нормального человека. Мне сейчас нужно работать с нейтральным материалом…»

– Слово.

– Молитва…

«Однако! – подумала я. – К чему бы это?.. Ну-ка, двинемся чуть дальше в эту сторону…»

– Икона.

– Лампада…

– Свеча.

– Покойник…

Я поняла, что дальше он скажет – «мама» и опять заплачет. Так, так… Хорошо… Один семантический тупик я уже выявила…

– Гора.

– Дыра…

– Рука.

– Пистолет…

– Выстрел.

– Покойник…

«Вот черт! – подумала я. – Опять я его в тот же угол загнала!»

– Чай.

– Мед…

«Мед – пчела – укус – собака, – продолжила я за него. – А потом – молчание. Но что же там дальше-то? Что же у нас может быть рядом с кусачей собакой?.. Конура? Намордник?»

– Цепь, – сообразила я.

– Нога…

«Странная ассоциация», – подумала я.

– Палка.

Он посмотрел на меня с откровенным ужасом и промолчал…

Кое-что у меня в голове уже сложилось. Пожалуй, достаточно. Осталось только проверить кое-какие выводы. Я быстро сформулировала особые, болевые для него психо-семантические точки. Сколь ни была бы я гуманна, а пройтись по ним придется.

– Женщина.

Он втянул голову в плечи, посмотрел на меня, словно ожидая удара, и вновь промолчал.

– Боль.

– Ремень… – ответил он.

– Отец.

Он резко вскочил со скамейки, и я еле удержала его за руку.

– Ну-ну-ну! Ты куда, Алеша? Здесь же, кроме меня и дяди Саши, нет никого… Успокойся… Мы просто играем. Ничего страшного.

Он дрожал, и я, признаюсь честно, не знала, что делать дальше. Он был все еще эмоционально зацеплен за меня, и я чувствовала, что окончание контакта принесет ему сильную боль. У меня, как говорится, рука не поднималась. Я же не хирург, в конце-то концов… Я гораздо ближе к терапевту по складу своего характера.

Контакт, однако, прервался вовсе не по моей инициативе. Совершенно неожиданно для меня перед нами оказался Эдик Морозов собственной персоной. Он был возмущен до последней степени. Я посмотрела на него недоумевающе и сразу же все вспомнила.

«Тридцать девятый столб. Девять вечера… А сейчас, наверное, уже около десяти…».

Дальше я подумать ничего не успела, потому что Морозов начал орать на всю набережную… Начинался самый безобразный скандал, который, между прочим, я сама же себе и организовала.

– Заключения? Да? Я научу тебя сейчас, как делать заключения! Да ты, кошелка деревенская, с кем шутить надумала? Я тебе…

Зря он так резко начал выражаться. Откуда Морозову знать, что у нашего Кавээна характер невыдержанный. Он молча встал с лавочки, сгреб Морозова в охапку и запустил его в ближайшие кусты, куда тот и влетел, громко при этом возмущаясь.

Из кустов он, конечно, уже не вернулся, а как-то растворился в пространстве. Не успела я порадоваться этому факту, как из тени ближайшей аллеи показались два милиционера и направились прямо к нам…

«Ну все! – решила я в панике. – Сейчас Кавээна заберут за мелкое хулиганство! А виновата, фактически, я! Вот черт! Что же теперь делать-то? Бежать? Просто идиотизм какой-то! Объяснять им? А что, собственно, тут можно объяснить?»

Я уже рот открыла, приготовившись к долгим и бестолковым препираниям с милицией, которая, как всегда, будет тупо стоять на своем и не воспримет никаких аргументов… Но милиционеры не обратили внимания ни на меня, ни на Кавээна. Они спокойно, но как-то крадучись подошли к нашей лавочке и спросили у нашего психа тоном, за которым не слышалось ничего хорошего для него:

– Гмыза?

Тот сжался и кивнул головой.

Я глазом моргнуть не успела, как ему надели наручники на правую руку, один из ментов пристегнул его к своей левой руке и, ни слова не говоря ни ему, ни нам, повели Алексея Гмызу в сторону гостиницы… У меня было отчетливое предчувствие, что больше я его никогда не увижу.

Мы с Кавээном только глазами его проводили. Что бы это значило?

Наше сообщение о том, что психа, скорее всего, арестовали, на Григория Абрамовича, как это ни странно, особого впечатления не произвело. Он только крякнул досадливо и заявил: