Сантрелья
Шрифт:
— Йельси, Йельси, — радостно повторяли окружающие.
На меня вдруг напало игривое настроение и озорство, казалось бы, совершенно не уместные при моих обстоятельствах. А что мне еще оставалось, кроме как бодриться изо всех сил? К тому же я пока не чувствовала опасности, пока в воздухе витала даже некоторая доброжелательность по отношению к моей персоне, по-видимому, все же вызванная любопытством.
Улыбаясь, медленно, точно пытаясь донести до всех что-то исключительно важное, я начала вещать по-русски, получая неприличное удовольствие оттого, что меня не понимали:
— Ну и что вы все на меня уставились? Русских не видели? Еще увидите, не вы, так ваши потомки. Да-да, я из России, прямо из самой Москвы, где в Кремле сидит Ельцин Борис Николаевич. Эх, вы, средневековые остолопы! Что, не понимаете меня? Как ни стараетесь, а все равно ничего не понимаете? Но весь комизм заключается в том, что я-то вас немножечко понимаю, самую суть понимаю, причем с каждой вашей фразой, с каждым вашим словом, с каждым вашим слогом, с каждой вашей буквой, я понимаю вас все лучше и лучше.
И откуда только взялось такое красноречие? Все притихли и удивленно прислушивались. Но внимательнее всех меня слушал Абдеррахман, и лицо его выражало крайнее изумление, граничащее с шоком.
«Наверное, я веду себя не так, как подобает наложнице, — подумала я. — А мне плевать».
— Абдеррахман, — обратилась я к нему, — не огорчайся и не пугайся. Они тебя не обидят, а мне теперь все равно. Ты мудрые слова мне говорил, и я тебе скажу, только не от Аллаха и его Пророка, а от мудрецов, которых всегда было множество на Руси. Вот тебе первая пословица: «В каждом доме есть один раб — сам хозяин». А вот и еще одна: «Лучше быть побитым мудрым, чем помазанным маслом — глупым». Я порю сейчас всякую чушь и считаю себя умнее вас, потому что вы все завороженно слушаете меня, но так и не имеете понятия ни кто я, ни откуда…
По каменному полу громыхнула скамейка, и сам дон Ордоньо (где же я слышала это имя?) направился ко мне. Похоже, я-таки доигралась. Он двигался медленно, не сводя с меня взгляда. Я замолчала и смотрела прямо на него, решив устоять перед его гневом. Когда он приблизился, я заметила, что глаза его искрились лукавинкой. Я облегченно вздохнула: по крайней мере, не влетит Абдеррахману. Владелец замка потрепал меня по щеке, широко улыбнулся мне, почему-то напомнив Росалеса, и промолвил:
— Язык твой красив, чужестранка. И ты сама прекрасна.
Я мысленно поблагодарила его за комплимент.
— Но ты так околдовала нас своими загадочными речами, — продолжал дон Ордоньо, — что мы отвлеклись от трапезы. А между тем, все мы голодны, да и тебе, я думаю, не мешает подкрепиться.
Он повернулся к мавру:
— Сакромонт, давай сделаем исключение для столь прелестной пленницы. Пусть сегодня она будет нашей гостьей.
Он взял меня за руку и подвел к Абдеррахману, словно вручая меня ему. Араб поклонился, перехватил из руки хозяина мою и торжественно повел меня к столу. Дон Ордоньо велел посадить меня между собой и Абдеррахманом.
— Не чересчур ли ты любезен, Ордоньо? — упрекнула его супруга. — Мы ведь ничего не знаем о ней.
В словах ее не было ревности: она говорила гордо, выказывая искреннюю обеспокоенность.
— Дорогая моя, — засмеялся муж, — я просто развлекаюсь сегодня.
— Хорошо, муж мой, — склонила голову Эрменехильда, — но в таком случае, не забывай приличия.
Вскоре все на время успокоились, лишь доносилось чавканье, сопение и смачное покряхтывание. Оголодавшая после русского монолога публика за обе щеки уплетала ужин. Руками есть мне было непривычно, и я старалась довольствоваться овощами и фруктами. Однако, дон Ордоньо трогательно ухаживал за мной, подливал мне вино в кубок, подкладывал сочные куски мяса. Абдеррахман выглядел озабоченным, даже расстроенным, он мало ел и сидел, погрузившись в свои мысли. Я почувствовала себя виноватой, казалось, я не оправдала чем-то его доверия. Когда первый этап насыщения прошел, снова стол загудел, стали раздаваться смешки, перебранки.
— Сакромонт, где ты нашел ее, такую молоденькую? — выкрикнул кто-то из мужчин.
«Вот, спасибо, — подумала я, оставшись польщенной, — по их мнению, тридцать два — молоденькая?»
Араб ответил не сразу, но все призывно зашумели, и дон Ордоньо спросил:
— Ты действительно еще не рассказал нам, как ты нашел ее.
Абдеррахман усмехнулся, наверное, вспомнил, как он нашел меня на самом деле, и начал повествование о том, как он мчался с поручением, а я брела по дороге. Вдруг откуда ни возьмись всадник с плеткой, сбил меня с ног, стал издеваться. И дальше араб довольно правдиво изложил свой поединок.
— И я тогда решил поставить на место этого наглеца, — говорил Абдеррахман, — и сказал ему, что я — рыцарь дона Ордоньо из Аструм Санктум. Это произвело на него впечатление, он грязно выругался, но отступил.
Все захохотали, одобрительно зашумели.
— Сегодня ты должен быть настроен на лирический лад, — обратился к мавру Альфонсо, — сыграй нам, Сакромонт.
— Нет-нет, и не просите, сегодня у меня слишком много позади, и слишком много впереди, — отнекивался мой «повелитель». — Мне нужно беречь силы.
От восторга мужская часть стола заулюлюкала. Женщины скромно потупились. А мне стало не по себе. Продолжался шумный ужин. И тут кто-то осторожно тронул меня за рукав. Я оглянулась.
— Пойдем со мной, — поманила меня Беренгария (ибо это была она). Я пожала плечами.
— Сакромонт, — взмолилась она, — вели своей рабыне составить мне компанию. Мне уже нет мочи сидеть за столом. Я, по крайней мере, покажу ей наш зал.
Мавр улыбнулся юной хозяйской дочке, она зарделась, как маков цвет. Он аккуратно тронул меня за локоть. Я выбралась из-за стола и последовала за девушкой. Ее свободное зеленое платье, на узенькой талии схваченное золотистым поясом, создавало прекрасный фон для рассыпавшихся по ее прямой спине рыжевато-медных волос, в которые робко вплелась нитка бус. Девушка обернулась и улыбнулась мне. При свете факелов я увидела ее светло-карие глаза, казавшиеся в сочетании с ее медными волосами почти апельсинового цвета, столь необычные и столь прекрасные, мерцавшие из-под черного леса ресниц. Я заулыбалась в ответ.
— Элена, — она ткнула в меня пальцем, затем взяла мою руку и приложила мой палец к своей груди, — Беренгария.
— Это камин, — показала девушка на огромный потенциальный источник тепла, расположенный у стены, противоположной входу.
— Ка-мин, — повторила я.
— Это наш герб, — и девушка гордо указала на большой герб, висевший на стене правее камина.
На фоне большой горы изображалась зубчатая башня, видимо, символизировавшая замок; перед ним — крестообразный меч острием упирался в нижний выступ герба, а над горой взошла восьмиконечная звезда, окруженная сияющим ореолом. Герб венчал портал еще одной двери, противоположной той, через которую мы вошли. На стене слева от камина я узнала герб Кастилии.