Рюрик
Шрифт:
Рюриковна серьёзно посмотрела на отца, чем ещё больше вызвала его умиление, затем перевела взгляд на мать, прочла в глазах Руцины удовлетворение и разрешение и пошла вслед за князем.
Зрители немного успокоились, расселись на мягкой траве, и над поляной вновь зазвучали мелодичные струны кантеле. Тихо и грустно полилась песня о знаменитом Руге, и Рюрик насторожился.
"О чём ты хочешь напомнить мне. Хетта?
– думал он, глядя на зардевшуюся жену-кельтянку, на её тонкие руки, перебиравшие струны, невысокую грудь, поднимавшуюся при пении.
– О славном витязе, попавшем в полон?" - нахмурился было Рюрик, но Хетта звонким голосом уже пела:
Рюрик выпрямил спину. На его кожаной сустуге был вышит соколиный профиль… "Так, значит, нас много, Хетта? Это хорошо!.. И мы все вместе? Дружны? А Аскольд?.." - нахмурился Рюрик и разом помрачнел, но кельтянка, глядя в лицо князя, чистым голосом пропела:
Но он не умер, Сокол наш заветный, Он будет жить, Как я и ты живём! Он ненавидел зло, В ответ на зло был нем! А жизнь любя, Сильнее смерти стал. Вот почему мы помним Всё о нём!Хетта сняла с плеча ремень кантеле, поклонилась князю и под громкие рукоплескания отошла на своё место. Рюрик оценил её призыв и вместе со всеми хлопал в ладоши. Рядом сидела взволнованная дочь князя. Она ждала, когда выйдет Эфанда и станцует свой нежный танец.
И вот в центр поляны Бэрин вывел младшую жену князя рарогов, и все затихли. Эфанда в нежно-розовом платье, с цветной накидкой на голове, сдерживающей пышные светлые волосы, слегка согнула руки в локтях и под звуки рожков и кантеле начала не привычный и любимый всеми танец берёзки, а новый - танец цветов.
И Рюрик заволновался. Он с жадностью вглядывался в каждый жест любимой жены, и ему был ясен тайный смысл их. Он сразу понял, что речь в танцах Эфанды идёт не о тех цветах, которые растут повсюду, а о её надежде зарождении цветка жизни в ней. Как красиво и нежно рассказывала Эфанда о своей мечте; как выразительны и чутки были её руки во время танца; как горда была поступь; как величественна маленькая, головка, склоняющаяся то грустно, то весело, покачивающаяся и напоминающая живой колокольчик. Рюрик смотрел на неё и не мог насмотреться. Но вот она повернулась, широко разведя руки в стороны, встала на цыпочки, вытянула шею, высоко подняла голову и вдруг чуть-чуть поникла, опустив руки… Смолкла мелодия - не двигалась Эфанда, а зрителям не верилось, что закончился такой чудесный танец. Рюриковна вскочила и, не посмотрев на отца, порывисто бросилась к его младшей жене. Она первой подбежала к Эфанде и спрятала; своё лицо на её груди.
Руцина удивилась душевному порыву дочери и пыталась объяснить его для себя.
Рюрик безмолвно взирал на двух обнявшихся молодых женщин и. ничего не мог понять. Только что его дочь сидела рядом, спокойно, казалось, смотрела на танец Эфанды, и вдруг - такая буря чувств… Что с Рюриковной? Князь встал, подошёл к младшей княгине, обнимавшей княжну, и отвёл обеих к своему месту.
Тем временем Бэрин издал громкий возбуждённый крик, призывая всех встать и начать водить хоровод. Все дружно встали, взялись за руки и запели хороводную "Как в серпень мы месяц потрудились".
Эфанда, всё ещё обнимавшая Рюриковну за плечи, горячим взглядом окинула князя и тихо, но быстро спросила:
– Не пригласить ли нам Олафа с матушкой сюда? Рюриковна напряглась, вглядываясь в настороженное лицо отца, и вдруг, счастливая, услышала:
– Да, надо пригласить… Давно я их не видал, - медленно проговорил Рюрик, глядя на вспыхнувшее лицо дочери и догадываясь обо всем.
В это время хоровод настиг князя, завлёк его вместе с дочерью и младшей женой в своё кольцо и закружил…
Весь год глаголили новгородцы о празднике урожай и без конца удивлялись его богатым дарам: ведь ровно через девять месяцев после него Эфанда родила сына, нарекли которого Ингварем; Хетта от Кьята родила дочь, а в Новгород нежданно-негаданно взял да и вернулся глава северных объединённых словен вместе со всей семьёй и как ни в чём не бывало поселился в своём старом доме. И ничто не изменилось в Новгороде.
И не погустела роса, и не пересохла река волхвов и гадателей, и не изменил своего направления северный ветер, и не стал короче летний день, и не стала холоднее зимняя ночь…
Сначала посадник, убедившись, что город не изменился, бродил всё поодаль, будто вынюхивал, можно ли к варягу в гости заходить, потом осмелел и… зашёл! Увидел, что Рюрик радуется сыну, как малое дитя;
Хетте с миром разрешил жить в доме меченосца левой руки, а Руцина была свободной женщиной. Князь принял Гостомысла неожиданно просто, без обид и жалоб. Похвастался наследником, посмеялся над своим единожёнством и поинтересовался Гостомысловыми делами…
Но добро добром, а и зло не летало - поперёд себя бежало.
Как-то вечером, сидя на крыльце, услышал Рюрик радостный крик дозорного, а вскоре тот и сам прибыл с донесением:
– От Аскольда из Полоцка дары прибыли! Две ладьи добра всякого! Ого!
Как ужаленный вскочил Рюрик, хотел крикнуть:
"Потопи проклятых!" - но поперхнулся на полуслове и закашлялся.
Остолбенел дозорный, покачал головой и прикусил бойкий язык. "Неужто не по нутру добро Аскольдово?
– подумал бедовый и съехидничал про себя: - Так не принимал бы! Отдал бы всё нам!"
Эфанда накинула на плечи мужа меховое покрывало, дала тёплого брусничного настоя и тихо, но настойчиво сказала:
– Не топи! Отдай всё дружинникам! Рюрик удивлённо посмотрел на неё и, подумав, распорядился:
– Сообщи Дагару и Кьяту мой наказ: Аскольдовы дары раздать дружинникам. Слебники пусть передают низкий поклон правителям Полоцка. Все!
– хмуро закончил он, зло отбросил меховое покрывало и, не глядя на Эфанду, молча ушёл со своего любимого крыльца.
А по Новгороду молва пошла: князь дружину любит, псе дары ей полоцкие отдал, сам хворает, но Аскольду завидует!.. У священного котелка часами простаивает.