Рядом с Алей
Шрифт:
В подготовку своей последней елки она окунулась с головой.
Кроме росписи задней стены фойе она задумала с радистом в 12 часов ночи передать кремлевский бой часов (в Москве и Туруханске разные часовые пояса), а на эстраде в это время медленно вращался бы большой макет кремлевской башни, склеенный из фанеры, картона и цветной бумаги. Было проведено освещение, и, вращаясь, башня переливалась огнями, а звезда вспыхивала ярким алым светом!
Все присутствующие пришли в восторг, аплодировали, кричали «браво художнику!», но на сцену вызвать Алю побоялись.
Аля устала страшно, но ходила возбужденная и радостная.
В райкоме был издан приказ с вынесением благодарности тов. Эфрон (тов.!!!) за хорошую культмассовую работу.
В Туруханске началось брожение. Почти все строили планы – куда бы поехать, как воссоединиться с семьей, найти взрослых детей… Общим желанием было распродать все имущество и ехать, ехать. Некоторые, потеряв надежду на лучшее, решили обживаться в Туруханске, стали строить себе добротные дома, благо леса было предостаточно, даже появились в последнее время стекло и гвозди. Железа не было, почти все дома были крыты тесом. Жить под тесовой крышей хорошо и в холод и в жару, но она требует частого ремонта. За дома просили пять – восемь тысяч. Таких денег у местных не было, и потому дома продавались с трудом.
Мы с Алей решили продать наш дом по самой низкой цене, он ведь был крошечный и стоял на самом берегу, что было опасно в половодье.
Итак, мы первые объявили о продаже своего дома, сарайчика и ухоженного огородика за 3000 рублей, и он был вскоре куплен трактористом, который отбывал ссылку по бытовой статье. Продали еще два-три дома подешевле, а остальных, новых, добротных, никто так и не купил. Население правильно рассудило: «Из-за дома не останетесь, а как уедете, мы его даром получим». Мы в душе себя хвалили, что не замахнулись на большую цену и получили деньги на отъезд домой.
Последние месяцы к Але относились в клубе очень хорошо, откровенно выражали огорчение, что она уезжает, были даже робкие предложения остаться на любой должности и оформить договор на хороший оклад. Аля только отшучивалась, и все понимали, что удержать нас невозможно ничем.
Прошли еще один-два спектакля, и сезон был окончен…
В последнее наше ссыльное время стало легче с работой, и мне предложили место кухарки в экспедиции, так как последняя моя работа в женской консультации была временной и меня снова уволили.
Экспедиция занималась картографическими работами и аэрофотосъемками. Размещалась она в помещении еще не совсем достроенной торговой школы, где было холодно и всюду продувало. Предполагалось утеплить стены и поставить новые печи, а пока что экспедиция ютилась в двух комнатах, где люди и спали, и работали. Над секретной частью сделали вывеску: «Вход воспрещен», но там было только старое снаряжение и лыжи. Партия состояла из семерых человек. Были двое молодых ленинградцев, 22 и 23 лет, пожилой военный, секретный работник, два летчика да две женщины, обрабатывавшие карты и сведения, полученные при полетах. Начальник Татьяна Сироткина прилетала из Норильска. Восьмая была я.
Мне показали имеющиеся продуктовые запасы, я пришла от них в ужас. Оказалось, что экспедиция тут была уже несколько месяцев. Они истратили все мясные консервы, потом пошли рыбные. Сахар, сало, белый хлеб покупали в поселке. Когда кончились консервы, они принялись за крупу и мучные изделия. И вот тут оказалось, что крупа покрыта слоем мышиного помета и нужна опытная хозяйка, которая бы ее очистила. Кто-то сказал про меня, и меня пригласили, объяснив, что из центра было предупреждение, что местных, непроверенных и непартийных можно принимать только на наружные работы: уборка, пилка дров. Ночевать, находиться в помещении посторонним не разрешается, но можно их включить в пищевое довольствие и платить, как обслуге. Пожилой военный предупредил, что работа секретная и я не имею права заходить в запретное помещение.
Кончились все эти строгости тем, что мы сдружились. Женщины меня без конца хвалили за изобретательность, поскольку мне все же удалось очистить крупу от помета. Видела я, как люди на севере, собрав с кустов деревянными гребешками ягоды голубики, ссыпали их на шершавую необструганную доску, которую одним концом опускали на мешковину, а другой поднимали на полено. Ягоды были тяжелее листочков и, кроме того, скользили, скатывались на мешковину, а весь мусор оставался на доске. Вот так я и поступила с крупой: крупинки ядрицы были тяжелее помета, они скатывались по шершавой доске вниз на мешковину, а помет оставался. Меня никто не спрашивал, почему я попала на север. Я старалась держаться у печки, никого ни о чем не расспрашивала и остерегалась оставаться одна в помещении.
Однажды я страшно испугалась. Дело было так. Перед уходом домой я заметила, что дверь кладовой не заперта, сунула руку и попала во что-то мохнатое и мокрое. Захлопнула дверь и в большом смятении, никому ничего не сказав, побежала домой. А по дороге, оглядев руку, увидела, что это кровь. Тут уже заработала фантазия. В кладовой лежит убитый человек. Заросший, в крови. Что мне теперь будет, я ведь последняя его трогала, мне дадут новый срок!
Мысль об убийстве не покидала меня. Дома Аля заметила, что со мной неладно. Я ей призналась, она меня успокоила, что это не могло так тихо, незаметно случиться. Ночь я спала тревожно, а утром раньше времени бросилась на работу. У входа меня встретил военный:
– Как я благодарен вам, Ада Александровна, что вы заметили открытую дверь и заперли ее, а то кто-нибудь еще, пожалуй, украл бы моего глухаря и остались бы мы без обеда.
Мы уже почти все продали, доживали последние дни в опустевшем домике, паспорта были у обеих, оставалось только упаковать то, что забирали с собой, и купить билеты на пароход.
Весна в 1955 году была затяжная, по ночам еще были морозы, все еще плыли небольшие льдины, и первый пароход задерживался. Он появился только 4 июня. Конечно, нас ждали новая неизвестность и новые трудности, но мы были уверены, что хуже не будет, к тому же Алю в Москве ждали любимая тетя Лиля, Пастернак и немногие уцелевшие друзья. На всякий случай взяли с собой носильные вещи, телогрейки, немного подаренных книг и мелочей. Ведь в Москве надо было все начинать (в который уже раз!) с пустого места.
Сбегали мы с Алей по нашим любимым местам. Пристроили у новых хозяев Романа и Пальму. Пальма была со щенком, что упрощало дело: щенок еще был слепой, и она его никогда не бросила бы. За Пальмой мы дали съестное приданое в виде оставшихся у нас круп, картошки и банок сгущенки. Расставание было со слезами, а потом Пальму на несколько дней заперли новые хозяева, чтоб она не появилась в день отъезда у парохода, таща своего детеныша. Люди, прощаясь с нами, не стыдясь, говорили нам хорошие слова и плакали.