Чтение онлайн

Рост пассионарного напряжения в этнической системе благотворен для нее лишь до определенной степени. После фазы подъема наступает как бы «перегрев», когда заявляет о себе избыточная энергия. Наглядно это выражается в междоусобных войнах и расколе на два-три самостоятельных этноса. Раскол – процесс затяжной. У хуннов он начался в середине I в. до н.э. и закончился к середине II в. н.э. Вместе с единством этноса была утрачена значительная часть его культуры и даже исконная территория – Монгольская степь, захваченная во II в. сяньбийцами, а потом – табгачами и жужанями. Но до этого периода, о котором мы расскажем особо, хунны за 150 лет акматической фазы [24], которую трудно называть «расцветом», пережили несколько победоносных и столько же трагических периодов, устояли в неравной борьбе с Китаем и уступили только сяньбийцам (древним монголам), у которых «кони быстрее и оружие острее, чем у хуннов».

И тогда хунны разделились на четыре ветви. Одна подчинилась сяньбийцам, вторая поддалась Китаю, третья, «неукротимые», отступили с боями на берега Яика и Волги, четвертая, «малосильные», укрылись в горах Тарбагатая и Саура, а потом захватили Семиречье и Джунгарию. Эти последние оказались наиболее долговечными. Они частью смешались на Алтае с кыпчаками и образовали этнос куманов (половцев), а частью вернулись в Китай и основали там несколько царств, доживших до X в. Эти последние назывались тюрки-шато, а их потомки – онгуты – слились с монголами в XIII в.

Такова видимая цепь событий, но то, что она развивалась столь причудливо, показывает, что мощные факторы нарушили запрограммированный ход этногенеза. Очевидно, без учета этих помех этническая история хуннов останется непонятной.

История искусства этноса – это фигуры на картине; описание повседневного быта – фон; изложение контактов с соседями – рамка. Без фона и рамки центральная фигура только фрагмент. Начнем с рамки.

Севернее державы Хунну, в Минусинской котловине, лежала страна динлинов. Хунны подчинили ее, и на месте «тагарской» культуры возникла «таштыкская», в которой монголоидный элемент увеличился, видимо, вследствие контакта с хуннами. В 85 г. динлины восстали и участвовали в разгроме хуннов вместе с сяньби и Китаем. Они были разбиты сяньбийцами в 157 г.

Сяньби – древние монголы – родились как этнос вместе с хуннами, от одного «толчка». Но они отстали в развитии, и, когда у хуннов наступила акматическая фаза, сяньбийцы были еще в фазе подъема. Поэтому им удалось одержать победу над хуннами в 91 г., а в 155–181 гг. талантливый вождь Таншихай подчинил себе территорию современной Монголии и разгромил в 177 г. три китайские армии, пытавшиеся вторгнуться в Великую степь. После его смерти сяньбийская держава распалась.

В отличие от патриархально-родового строя Хунну Таншихай оформил подлинную военную демократию, то есть превратил народ в войско. Именно это помогло ему одержать победы, но потом обусловило быстрый распад державы. Ведь воины чтут только личность вождя, а для того чтобы охранять социальную систему, нужна еще и традиция. Вот почему, побежденные и расколотые на три державы, хунны пережили своих победителей. До V в. хунны были мощны и в Азии и в Европе, пока процесс этногенеза не привел их к естественному концу. Но об этом ниже.

На юге от Хунну лежал Китай, богатый, многолюдный и воинственный. Хунны любили китайские вещи: шелка, посуду, печенье, рис и т.п., но не принимали китайской идеологии. Ни рассуждения, ни утонченность конфуцианцев, ни грубый произвол легистов (Фацзя) не вызывали у кочевников симпатии. Впрочем, эти хитроумные учения были непонятны и необразованным китайцам, а жестокая эксплуатация и произвол чиновников были очевидны и весьма болезненны.

После гражданской войны III в. до н.э., восстановив экономику, ханьское правительство начало агрессию на север и запад. Как известно, война стоит дорого, и в I в. до н.э. налоги возросли настолько, что жить в Китае стало плохо. И тогда китайцы стали бежать за Великую стену, к хуннам, утверждая, что «у хуннов весело жить» [30, т. 1, с.107].

Хунны принимали беглецов, зная, что назад им дороги нет, и позволяли им устраивать у себя земледельческие колонии. Кроме ханьцев в этих колониях жили и другие племена Северного Китая, еще не ассимилированные китайцами и потому угнетаемые особенно сильно. Хунны называли их кул (qui). Ныне это слово значит «раб», но в древности оно имело другой смысл: иноплеменник, подчиненный чужому государству, без оттенка личной неволи. Кулы объяснялись между собой по-хунски, не сливались с хуннами, ибо не были членами родов. Но это им было не нужно. Совместные походы и соседство роднили их с хуннами, и они составили особый этнос в суперэтнической системе кочевой империи Хунну. А усложнение системы – это и есть фаза подъема этноса и развития культуры. Поэтому 300 тысяч хуннов могли удержать натиск 50 миллионов китайцев.

И тут возникает первое недоумение: в синхроническом разрезе хунны были не более дики, чем европейские варвары: кельты, кантабры, лузитаны, иллирийцы, даки, этолийцы, эпироты, фессалийцы, то есть почти все, кроме афинян, римлян и значительной части эллинов, покинувших родину. Почему же имя «гунны» (хунны, переселившиеся в Европу [150]) стало синонимом понятия «злые дикари»? Объяснить это просто тенденциозностью нельзя, так как первый автор, описавший гуннов, Аммиан Марцеллин, «солдат и грек» [3], был историком крайне добросовестным и прекрасно осведомленным. Да и незачем ему было выделять гуннов из числа прочих варваров, ведь о хионитах он ничего такого не писал, хотя и воевал с ними в Месопотамии, куда их привели персы как союзников. Очевидно, у него были веские основания.

С другой стороны, китайские историки Сыма Цянь, Бань Гу [30, т. 1, глава «Хунну»] и другие писали о хуннах с полным уважением и отмечали у них наличие традиций, способность к восприятию чужой культуры, наличие людей с высоким интеллектом. Китайцы ставили хуннов выше, чем сяньбийцев, которых считали примитивными, одновременно признавая за ними большую боеспособность и любовь к независимости – и друг от друга, и от Китая, и от хуннов [30, т. 1, глава «Сяньби»].

Кто же прав, римляне или китайцы? Не может же быть, что и те и другие ошибаются? А может быть, правы те и другие, только вопрос надо поставить по-иному? Попробуем! Ведь у нас наука об этногенезе – возникновении, дроблении и исчезновении этносов внутри одной формации, в данном случае – первобытнообщинной.

Отметим, что хунны разделились еще до своей гибели – в 47–50 гг. н.э. Одни предпочли мир и подчинение Китаю, другие продолжали войну за «господство над народами». В такое время каждый хунн мог выбрать свой идеал – покой или победу. Одни выбрали мир, культуру, автономию, другие – войну, доблесть, независимость. Те и другие руководствовались складом своего характера, а разгром и отход на Волгу одних и спокойная жизнь на берегах Хуанхэ других усугубляли их несходство, в потенции имевшееся в еще монолитном этносе.

То же самое случилось с англичанами в XVII в., когда часть их уехала в Америку. Колонисты были недовольны порядками на своей родине. Некоторое время они оставались англичанами, а потом стали новым этносом – американцами. Банальный случай этнической дивергенции.

Естественно, отошедшие на запад хунны не унесли с собой культурных традиций, а сохранили только военные навыки. Больше того, при отступлении они теряли обозы, многих женщин и детей. Поэтому им пришлось добывать жен, что они и проделали. Таким образом, в Причерноморье возник новый, метисный этнос, который принято называть «гунны» и который унаследовал характер не столько своих хуннских отцов и дедов, сколько угорских и сарматских матерей и бабушек. И видимо, эти метисы действительно были свирепы и угнетали подчиненные племена, что и повело их государство к гибели: в 454 г., когда при реке Недао их разбили гепиды, и в 463 г., когда их восточную ветвь разгромили болгары – сарагуры. Остаток западных гуннов спасся в приволжских лесах и после вторичной метисации сложился в этнос чувашей, начисто забывших древние традиции азиатских предков [66, с.240–247; 65].