Чтение онлайн

– Постричься, – автоматически поправляю, – Лен.

– Да заколебал ты ленкать! Отцу твоему хана.

– Не говори так.

– Ему осталось от силы месяцок.

– Тебе пора, – я встаю.

– Не надо так со мной. Я сама определю, когда пора, а когда нет! – голубые шары вылезли из орбит и транслируют высший накал агрессии.

– Просто встань и уйди.

– Ты охерел?! Ты забыл кто я?! – жилки на нежной шее Лены напрягаются, злость искажает личико, из алых губ брызгают слюни.

– Лена, нам не о чем больше разговаривать.

– Это мне с тобой не о чем говорить! Челядь! – она взяла со стола сумочку и идет к выходу, с силой толкнув меня.

– Лена.

– Что?!

– Книгу оставь.

Томик Маркеса не отлеплялся от руки. Осознав машинальность действия, клиптоманка заявляет:

– Херня, – и бросает на диван Маркеса с его шлюшками.

Дверь с шумом захлопывается за Леной.

Я сажусь на диван. Читаю первое, что попало на глаза в открытом томике колумбийца: «Но точно отравленное питье: там каждое слово было ею».

Папа точно все слышал. Иду к нему в комнату. Сажусь рядом. Включаю прикроватную лампу.

– Ты же не думаешь, что она права? – спрашиваю я и смотрю на свои ладони.

– Женщины, бывает, пахнут так приятно, как цветы. И выглядят красиво. Но на вкус – горечь. Нужно искать тех, что пахнут хлебушком. С ними тепло, – говорит старик и смеется.

– Не нужно было ее впускать.

– Она еще молода. Еще поймет, что глупость сказала. Или не поймет. Не важно. Тебя это не должно волновать.

– Мне она нравилась.

– Жизнь – это не только черные и белые пятна, это ещё красные и бордовые пощечины, – отец захлебывается в кашле и толкает меня, прогоняя.

Папа всегда считал себя не в праве быть слабым. Даже сейчас, когда болезнь забирала его и оправданно делала немощным и неспособным контролировать себя.

Следующий курс химиотерапии через месяц. Ухудшений врачи не наблюдают. Стагнация. Ни хорошо – ни плохо. Нет ничего хуже ожидания. Боли иногда приходят. Организм быстро привыкает к наркотическим дозам в обезболивающих. Поэтому их требуется в два раза больше. А столько не дают. Нам ничего другого не остается, как обращаться к дилеру с травой. Папа курит немного. Не ржет, не чудит, просто улыбается и засыпает. С дымом его отпускает из своих цепких объятий боль. Нам бы продержаться еще немного. А там уже проплаченный курс. Может, премию Кобровна выпишет. Справимся.

Затяжной кашель отца стихает, и я погружаюсь в шаловливые строки колумбийского писателя. Перечитанные не раз страницы заставляют переживать чувства девяностолетнего старика. Прожить сто лет одному, чтобы встретить ту самую. Перебрать сотню женщин, чтобы дождаться единственную. Маркес неожиданно точно описывает одиночество в окружении толпы людей. «Столько людей и всего один твой?» – А где он, мой человек?

Когда я оторвался от книги, на улице уже было темно и горели фонари. Сколько мне отпущено лет, и успею ли найти «свою»? Многие живут десятилетиями с теми, с кем не связанны эмоционально. Им просто так удобно, привычно. Создают впечатления благополучных, а глаза тусклые. Для таких – каждый день каторга. Зачем тогда вот так жить, если для себя все уже решили? Решили, что для них все кончено, и искать свою половину не надо. Лучше уж найти и умереть, чем не найти и вечность мучиться.

Резкий кашель с задыхающимися порывами из комнаты папы оторвает от раздумий. Я вскакиваю и бегу по темной квартире, ударяясь то правым, то левым плечом о косяки дверей.

В полутьме виден силуэт отца. Отец сидит на кровати и, хрипя, старается вдохнуть воздух. С кашлем выдыхает. Он держит руки на груди, чтобы кашель не так сильно разрывал ее.

Подбегаю, отец отталкивает меня. Упрямый старик! Снова по темным коридорам – на кухню. Свет. Аптечка. Ничего нет.

Хватаю зажигалку. Бегу в свою комнату. Разрываю подушку – на пол падает пакетик с марихуаной. Из соседней комнаты слышен стон. Кашель сменился на приступ боли.

– Сейчас, пап, сейчас, – зубами вскрываю упаковку. Беру горсть зеленой соломы и утрамбовываю в пустышку сигареты. Забегая в комнату отца, снова ударяюсь плечом о дверной проем. Кладу отца на свои руки и раскуриваю косяк. Клуб дыма падает на страдающее лицо человека, погруженного в ад.

– Дыши глубже, – делаю сильнее затяжку и выпускаю облако сизого дыма. Отец вдыхает. Еще облако. Стон становится тише. Еще затяжка – и отец снова вдыхает. Уже без стона. Наконец, я слышу его ровное дыхание.

– Обещай мне, что не станешь размениваться, – открывая глаза, произносит мой папа, – и найдешь свою девочку.

Даже сейчас он говорит про девочек. Я, усмехнувшись, поджимаю губы.

– В каждой женщине скрыта частица мужчины. Будешь собирать себя по частям с разными – не соберешь никогда. Я не смог, и ты такой же, – продолжает отец. – Я очень любил твою маму.

– Обещаю, пап, – мои губы побелели – до того сильно я их сжал. И глаза наполнились слезами. Прижав свою голову к его, я шепчу. – Обещаю.

Рот его слегка дрогнул – он услышал меня, прежде чем уплыть.

Всю ночь я рыскал по инету в поисках нужной клиники в Израиле. «Там лечат на последних стадиях», «с того света вытаскивают пациентов», «лучшие специалисты». Читал и понимал – нам нужно срочно туда. Продадим квартиру – этих денег должно хватить. А живым проще будет решать финансовые проблемы. Нужен выездной нотариус. Оформим продажу квартиры на дому. Я искал, искал, искал… –

Оторвавшись от экрана, давил ладонями на уставшие глаза и растирал затекшую шею. За окном было уже утро.

Отец еще не вставал – уж очень тяжелая выдалась ночь. Нужно торопиться. Квартиру продадим на треть ниже рыночной стоимости. Так что пока будем проводить сделку, параллельно решится вопрос с предварительной визой.

Я так вдохновлен этим решением, что совсем не хочу спать.

– Пап, знаешь, что я думаю,.. – с этими словами я захожу в его комнату. Отдернул шторы, и пыль заблестела в утреннем солнце, – к черту все. Поехали в Израиль. И не спорь. Там все сделают наверняка. Отличные специалисты. А море там какое. Нам здесь делать точно нечего. Поддерживаешь?