Разведрота
Шрифт:
Оборин взял лист, развернул его. Я сел рядом. Письмо было следующего содержания:
«Командиру батальона. Объяснительная записка.
Докладываю Вам, что сегодня на мне было произведено неуставное взаимоотношение. Очень болея за честь коллектива и желая с честью выполнить интернациональный долг по защите свободолюбивого афганского народа, я хотел вступить в бой с бандой душманов. Но ком. роты к-н Оборин П. Н. решил не трогать банду, а отпустить ее своей дорогой, потому что у него замена, он не хотел рисковать, и он спешил в роту. Когда я пытался выстрелить в главаря, с-нт Сафаров Г. сбил меня с ног, а к-н Оборин ударил меня. А потом еще и его заменщик (фамилии пока не знаю) обещал мне разбить лицо. Требую наказания вышеуказанных лиц. Рядовой Киреев Н. С.».
В записке была сделана масса ошибок.
– Ну, что скажешь? – спросил Петровский.
Оборин сложил лист и протянул его комбату.
– Никогда не думал, что у Киреева так плохо с грамотой.
– Это сейчас меня меньше всего интересует. Ты отвалил ему пиздюлей?
– Отвалил. Причем с большим удовольствием!
– Что ж, тогда будешь объясняться перед прокурором, – жестко произнес Петровский. – А я умываю руки.
– Не забудь только докладную прокурору написать.
– Слушай, Паша! – взревел комбат, густо краснея. – Ты меня совсем за падлу считаешь? Святоша, мать твою! А я, значит, дерьмом заниматься должен… Ну что ты целку из себя корчишь?!! Тебе ведь совсем не хочется садиться в следственный изолятор! И ты хочешь, чтобы я тебе помог, и надеешься на меня, и правильно делаешь, что надеешься. Потому что я не забыл нашу дружбу! Я не предатель и не подонок! И ты в этом убедишься! На! Бери! Я отдаю тебе это письмо, делай с ним что хочешь!
– Письмо мне не нужно. Оно адресовано тебе, – спокойно ответил Оборин и встал.
– Сядь! – рявкнул комбат. – Я тебя не отпускал, потому что это еще не все. Будь добр, ответь мне: почему ты не доложил об аресте Степанова?
Оборин мельком взглянул мне в глаза и ничего не ответил. Я хотел ему крикнуть: «Паша, я никому об этом не говорил!», но мне стыдно было оправдываться. Пусть думает обо мне, что хочет. В эту минуту в дверь постучали, и в комнату вошел дневальный.
– Товарищ майор, лейтенант Железко вышел на связь.
Петровский кивнул мне:
– Узнай, что у него там?
Я выскочил в коридор и побежал к радиостанции.
– Буря слушает, прием!
Сквозь треск и шум помех я услышал далекий голос Железко:
– Буря, докладывает ноль-третий! Нахожусь в квадрате «Семь-Бэ», по улитке «четыре». Трофеев нет. Как поняли, прием!
Я почувствовал, как во мне все похолодело.
– Ноль-третий, повторите, не понял вас! – закричал я в микрофон.
– Трофеев нет, ни одной единицы. Мы все обыскали. Ничего нет. Возвращаюсь…
– Ну что там? – спросил комбат, когда я зашел в комнату. Оборин сидел на койке, закрыв глаза, будто спал. Я успел заметить, что письмо по-прежнему лежит на столе.
– Железко возвращается без оружия.
– Что? – хрипло выдохнул Петровский и привстал. – Что значит – без оружия?
Я заметил, как рядом со мной напрягся всем телом Оборин.
– Это значит, что его там нет. Ни одного ствола…
Комбат вышел на середину комнаты, за ним с грохотом упал стул.
– Ну, курвы копченые! Я прямо не знаю, что с вами делать! Я вообще не знаю, что с вами делать! Это какой-то идиотизм, а не служба! Вы хоть понимаете, похуисты, что произошло?!
Он так кричал, что его, наверное, было слышно у шлагбаума.
– Может, Железко плохо искал? – тихо сказал Оборин. Я взглянул на него. Лицо Паши было белым как мел.
– Молчать! – взревел Петровский. – Не хочу слушать никаких объяснений! Все, Оборин, иди под суд. Лопнуло мое терпение, дружок хреновый! Ты, Степанов, сейчас же принимай роту.
Он метался по комнате, задевая стол, стулья, тумбочку. Потом схватил письмо и сунул его в нагрудный карман.
– Степанов, поднимай роту по тревоге! Сейчас я сам буду наводить порядок… Оборин – под арест! Снимай весь этот маскарад с себя, ни патроны, ни гранаты тебе не нужны… Ну что еще?
На пороге опять стоял дневальный. Испуганно глядя на Петровского, он доложил:
– Товарищ майор, «Силикатный» на связи.
– Вот так, – обмякшим голосом пробормотал комбат. – Вот так…
«Силикатный» был позывным штаба дивизии.
Мы остались с Обориным вдвоем. Я не мог на него смотреть и с каким-то сумасшедшим упорством растирал ладонью капельки водки по листу плексигласа.
– Не верю! – услышал я за спиной его глухой голос. – Все не то!
Я почувствовал, как в комнату вошел комбат. Несколько секунд стояла тишина. Я обернулся. Петровский почти вплотную подошел к Оборину и сквозь зубы сказал:
– После всего этого мне остается только презирать тебя.
«Рота, подъем, тревога!» – раздался истошный крик дневального в коридоре. И в ту же минуту загремела, заклацала, затопала разбуженная рота. Комбат оборвал тесьму, на которой висела шторка, прикрывающая схему района. Сдержанным голосом он сказал:
– Степанов, довожу тебе обстановку. Только что на кишлак Бахтиаран напала банда душманов. Вооружена автоматами, пулеметами и винтовками, численность ее пока не установлена. Кишлак обороняет группа бойцов народной самообороны. Поднят по тревоге и, видимо, уже находится в пути отряд царандоя. Афганские товарищи просят о помощи… Времени нет, три минуты тебе на проверку личного состава, и по машинам. Я еду с тобой.
Надев на ходу безрукавку и схватив автомат, я выскочил в коридор. От безысходной тоски, которая мучила меня еще несколько минут назад, не осталось и следа. Подавая команды, я едва сдерживался, чтобы не сорваться на крик. Воля и решительность комбата тянули меня за ним, туда, где царит жестокость и хлещет кровь. Я жаждал драки, беспощадной и страшной.
Уже сидя в люке бронетранспортера, я увидел Оборина. Без бронежилета, нараспашку, он бежал к колонне, пристегивая к автомату тройку связанных изолентой магазинов. Комбат что-то крикнул ему, но из-за рева двигателей я не разобрал ни слова.
Оборин запрыгнул ко мне на БТР и сел у люка десантного отделения. В темноте мне показалось, что его глаза необычно огромны, но спокойны. «Что он задумал?» – мелькнула у меня мысль, но я не обернулся и ни о чем его не спросил.
Комбат махнул рукой, и машины тронулись с места. Кто-то рядом со мной чиркнул спичкой, прикуривая сигарету. Опершись спиной о подъем башни и положив ноги на крышку люка, подчеркивая своей позой презрение к опасностям, полулежал Киреев.
– Повоюем, товарищ старший лейтенант! – крикнул он, протягивая мне пачку «Ростова». – Только будьте осторожны, спиной ко мне не поворачивайтесь!