Чтение онлайн

Большинство европейцев было озабочено падением рождаемости, которое казалось опасным ввиду экспансии соседей; проблемой казался рост рождаемости у своих политических соперников. Точно так же, как сейчас в Европе опасаются роста населения в странах третьего мира, в межвоенный период французы боялись высокой рождаемости у своих воинственных соседей — немцев; немцы боялись угрозы бесчисленных «славянских орд»; англичане опасались большой рождаемости у ирландцев; итальянцы сетовали на «бандитский юг»; в европейской части России боялись высокой рождаемости в ближнем к нам азиатском зарубежье. В разных обществах в разные времена присутствовал страх перед иммигрантами, могущими «испортить» хорошую расу, и недовольство эмигрантами, снижающими расовое состояние общества вследствие отъезда за границу. В США, например, имел место страх перед волной эмигрантов из Азии или притоком эмигрантов из бедных регионов Восточной Европы, «белых бедняков» (white trash), которые якобы снижали сопротивляемость белой расы перед лицом напористых афроамериканцев. В этой связи существовали квоты на въезд в США определенных расовых типов. Впрочем, евгеника была не только европейской или американской болезнью, она процветала в Китае, в Аргентине, в Бразилии, в Индии.

Задолго до нацистов практические шаги для предотвращения воображаемой перспективы вырождения сделали шведы, хотя первая в мире кафедра евгеники была создана в 1909 г. в University College в Лондоне и лишь в 1922 г. — в университете Упсалы. В Швеции впервые стали практиковать добровольную стерилизацию в целях сохранения расовой чистоты и поддержания нордического типа. Впрочем, в практике евгеники американцы и немцы вскоре обошли англичан и шведов. Почти во всех американских штатах существовала узаконенная практика стерилизации наследственных больных, а в Калифорнии стерилизовывали больше, чем во всех остальных штатах вместе взятых {524} . Воодушевленные законом США об эмиграции (1924 г.), немецкие евгеники заговорили о необходимости принятия подобного закона в Германии (перед лицом притока в страну евреев и южных славян). Также немецкие евгеники распространяли среди немцев всевозможные пропагандистские материалы с графиками и статистикой о затратах на социальную помощь неблагополучным (вследствие наследственных заболеваний) семьям. О необходимости устранять «человеческий балласт» еще в 1920 г. писали немецкий юрист Карл Биндинг и немецкий медик Альфред Хохе {525} . Они оценивали человеческую жизнь масштабами затрат на продукты питания, одежду, жилье, отопление и уход. Нацисты охотно повторяли эти доводы даже в школьных учебниках; потом они первыми перешагнули порог допустимого, задумав втайне от общественности осуществить программу эвтаназии [32] . В начале XX века к евгеническим кругам в Германии примыкали даже социал-демократы; во всех слоях общества находились люди, симпатизировавшие их идеям. Напротив, в Англии, когда некий лейборист внес законопроект о добровольной стерилизации наследственно больных, то Сидней Уэбб протестовал, указывая, что это важное дело не может быть оставлено на усмотрение частных лиц и люмпен-пролетариев. В отличие от Германии, где ученые с большим энтузиазмом восприняли евгенические планы, в Англии никакого воодушевления они не вызвали — по всей видимости, евгеника в силу своего радикализма не подходила консервативным англичанам. В 1929 г. английскими психиатрами было установлено, что различными психическими расстройствами страдает около 300 тыс. англичан, из которых только 50 тыс. помещено в лечебницы. Данные статистики произвели сильное впечатление, но в 1931 г. британская нижняя палата отвергла закон о стерилизации {526} .

Без резких возражений против евгеники не обошлось и в Германии: в 1923 г. профессор Карл Бонхефер (отец Дитриха Бонхефера, известного деятеля антинацистского Сопротивления) выступил с резкой статьей, возражая против насильственной стерилизации людей, родившихся слепыми или глухими, идиотов, эпилептиков, преступников-рецидивистов и людей, имевших по крайней мере двоих внебрачных детей. Мюнхенский психиатр Освальд Бумке весьма точно заметил, что в дебатах о стерилизации речь идет прежде всего об арийцах и неарийцах, о долихоцефальных или брахицефальных головах, о нордической расе и неполноценных людях; но в этих сферах абсолютно ничего определенного нет, и ложные рецепты и неопределенные теории могут принести только вред. Бумке далее указывал, что в соответствии с этой логикой нужно убить не только всех душевнобольных и психопатов, но и инвалидов войны, безработных, пенсионеров и вдов, которые уже не способны рожать{527}.

Проблемы, связанные с евгеникой, коснулись Германии особенно остро и воспринимались частью общественности как подлежащие непременному разрешению. Причины этого, возможно, лежат в ожесточении немцев после Первой мировой войны, усугубленном позором Версальского договора и потрясениями кризиса 1929 г. После 1929 г. средств для проведения активной социальной политики не хватало, и все чаще раздавались голоса о необходимости превентивной стерилизации калек (чтобы воспрепятствовать их воспроизводству и таким образом сэкономить средства для поддержания здоровых людей, оказавшихся в нищете вследствие кризиса). В Германии был популярен тезис от том, что в войну действует негативный отбор, и погибают лучшие, а «неполноценные» процветают в тылу (при этом игнорировался тот факт, что в заключительной стадии Первой мировой войны в немецких психиатрических лечебницах и приютах для калек вследствие систематического недоедания погибло более 70 тысяч человек). Современная война с отравляющими газами и пулеметами привела к изменению моральных масштабов, чему соответствовало и поведение людей в тылу. Люди стали забывать, что обязанностью здорового и сильного является помощь слабому и больному, а не желание выжить за его счет{528}. Даже представители прогрессистов в Германии в 1914 г. высказывались за то, чтобы тратить дефицитные средства не на душевнобольных и калек, а на здоровых людей, которые могут принести стране пользу. Такая риторика немногим отличалась от нацистской. После войны наиболее радикальные публицисты стали призывать к преодолению «устаревшей» иудео-христианской морали и к возврату к первобытным и здоровым нравам спартанцев, которые убивали больных младенцев и беспомощных стариков.

Учитывая эти настроения, нацисты стали использовать все виды насильственного контроля над рождаемостью: стерилизацию, кастрацию, аборт, запрет брака; эти меры применялись к психическим и душевнобольным, калекам, алкоголикам, учащимся дефектологических школ, клиентам социальной помощи и благотворительности. Международный характер увлечения евгеникой никак не объясняет и не релятивирует масштабов систематической и злодейской политики нацистов в этом вопросе — эта политика вылилась не только в стерилизацию 400 тысяч людей, но и привела к убийству 200 тыс. человек в рамках программы эвтаназии. Хотя, наверное, во всех странах были и есть люди, верящие в необходимость убийства неизлечимо больных или калек, но генеральных решений, могущих привести к изменению морального климата в обществе, еще никто нигде не принимал; нацисты, впрочем, тоже не решились сделать это публично (что свидетельствует о том, настолько спорным и сомнительным такое решение казалось даже им), и действовали тайно.

Нацистские врачи-евгеники действовали не спонтанно, а на основе некоторой законодательной базы. 14 июля 1933 г. вышел «закон о предохранении от наследственных болезней подрастающего поколения» (Gesetz zur Verhutung erbkranken Nachwuchses); в §1 этого закона признавалась необходимость принудительной стерилизации наследственных больных. Решение о стерилизации мог принять врач или врачебная инстанция, и осуществлялась она помимо воли пациента. В Третьем Рейхе этот закон открыл серию действий против «неполноценных в расовом отношении» людей. Первоначально нацисты ограничились лишь «рейнскими бастардами» (детьми, родившимися от цветных в период оккупации французами и бельгийцами Рейнской зоны и Рура с 1919 по 1934 гг.), которых сразу насильственно стерилизовали{529}, а также наследственно душевнобольными и преступниками-рецидивистами. Это не встретило какого-либо общественного противодействия. Закон о стерилизации 1933 г. имел безусловно расово-политический характер, поскольку диагнозы, предписывавшие стерилизацию, касались самых неоднозначных феноменов человеческой жизни и болезней{530}. Ни один из диагнозов не был точно описан и научно определен. В алкоголизме, например, следовало доказать еще наследуемость или ненаследуемость. Чаще всего приводившиеся диагнозы «шизофрения» и «слабоумие» до сих пор весьма трудно определить; это, скорее, гипотезы, описывающие признаки болезни. Часто в практике стерилизации на первый план выходили немедицинские аспекты, например, «недостаточная жизнестойкость» (mangelnde Lebensbewahrung){531}. Даже гипотетический риск «плохой» наследственности от 10% до 90% считался достаточным для стерилизации. В 1934 г. некий врач из Ростока таким образом оправдывал стерилизацию: «Сегодня нельзя, как это делали в старину, просто убить неполноценных, которые отягчают жизнь нации. Поэтому для благополучия народа следует, по возможности, уменьшить их количество»{532}.

По подсчетам Гизель Бок, за весь период нацистской диктатуры был стерилизован 1% немецкого населения в возрасте от 16 до 50 лет{533}. По существу, начало стерилизации было первым прецедентом массовых убийств, ибо при стерилизации женщин существовал большой риск смертельного исхода. До начала войны в Германии было стерилизовано 350 тыс. мужчин и женщин. В 1935 г. закон о стерилизации был дополнен законом об абортах в евгенических целях. У женщин стерилизация проводилась путем опасной полостной операции (женщинам перевязывали трубы, а мужчинам удаляли семенники); по некоторым оценкам, в результате операций погибло около 5 тыс. женщин{534}. Одна немка из Франкфурта, чтобы избежать стерилизации, бежала за границу; другая объявила о готовности время, оставшееся до наступления климакса, провести в изоляции, а стоимость своего содержания предложила покрыть за счет пенсии в 58.20 рейхсмарок. Суд по наследственным заболеваниям и стерилизации (EOG — Erhgesundheitsobergericht) постановил даже, чтобы недостающую после перечисления пенсии сумму в 2.50 рейхсмарок выплачивало государство. Эта дама провела в лечебном заведении закрытого типа 3 года (с 1940 г. по 1943 г.); после наступления климакса она была отпущена на свободу{535}.

В основе нацистской расовой политики лежало 4 закона: «закон о предотвращении рождения потомства, имеющего наследственные болезни», «закон о предотвращении общественно опасного рецидивизма» (Gewohnheitsverbrecher), «закон об унификации системы здравоохранения» (все — 1934 г.) и «закон о необходимости прерывания беременности по причине наследственных болезней» (1935 г.). На основе первых двух законов было стерилизовано 350 тыс. человек — тексты законов позволяли толковать их все более расширительно, и к преступникам против морали стали причислять со временем так называемых «асоциальных элементов», то есть тунеядцев, бродяг, проституток, гомосексуалистов, сектантов и цыган. Всех их помещали в концлагеря или больницы.

Нацистский закон о стерилизации наследственно больных вступил в силу с 1 января 1934 г.; на этот раз стерилизация была объявлена обязательной. В число наследственных болезней закон включал шизофрению, слабоумие, эпилепсию, врожденную слепоту, глухоту, пляску святого Витта, сильные физические отклонения и хронический алкоголизм. Этот список легко было продолжить, а число «наследственных» больных — расширить. С 1936 г. стерилизацию женщин старше 38 лет, для которых оперативное вмешательство было недопустимо, стали проводить при помощи радиоактивного излучения{536}.

Поскольку большая часть душевнобольных уже была помещена в специальные больницы, то с выходом закона о стерилизации встал вопрос о том, кого считать «слабоумными»; это было важно, так как в итоге последние составили 60% из подвергшихся стерилизации. Немецкий союз психиатров считал «слабоумными» людей, IQ (индекс интеллекта) которых находился между полной идиотией (от 0 до 19 пунктов IQ) и имбецильностью (форма олигофрении, от 20 до 49 пунктов IQ). Исполнявшие этот закон распространяли его подчас и на дебилов (50–69 пунктов IQ). Это не было чисто научной медицинской проблемой, так как по этой классификации 10% военнослужащих подлежали стерилизации (!), а в СА этот процент был еще выше. Естественно, слабоумие своих сторонников нацисты объясняли не расовыми проблемами, а недостатками образования. Сам по себе IQ имел весьма условное значение для диагноза, так как, и не будучи идиотом, ребенок мог не знать, чем адвокат отличается от прокурора (правильно на этот вопрос отвечали лишь 7% нормально развитых детей), когда родился 'Колумб или кто такой Бисмарк, почему люди молятся или почему они должны говорить правду (на такие вопросы и не могло быть однозначного ответа, что является обязательным условием тестирования){537}.