Rain
Шрифт:
– Ты чего-то боишься? – еле уловимо повторяет Тэхён, и снова слишком сокровенно приближённо, я так не играю.
«-А может быть иначе?» - звучат слова Чонгука, отчего-то такие верные в данном моменте, и такие неправильные до полоумия.
– Тэхён, пусти. – Свищу как напуганная мышь, и голос хрипит соответствующий, больше не припрятанный за высокомерным акцентом. Взываю острую боль в животе, признаки астмы/кори/ветрянки/авитаминоза, и чтоб в обморок. В обморок и с падением, с театральной прискорбностью, и лучше тогда уж без возврата на новое утро. Но ничего не происходит, и даже это вечно мучающее головокружение отступило, или точнее приобрело другую форму кружения.
– Хуан, даже если ты будешь плакать, мы тебя не отпустим, - с некой горечью и сожалением известил Чонгук.
А я это где-то уже слышала. Точно помню. Точно помню, будто это было вчера..
«-Давным-давно в чёрной-чёрной комнате..» - должен продолжить стоящий блондин, совершая трюк сказочного дежавю, но он нем и прискорбен. Выглядывает ещё с пару секунд, кажущимися мне целыми островами-путниками посреди океана, и словно в чём-то согласившись, спросив, обнаружив, делает шаг навстречу.
Сзади стеной нерушимою Тэхён, впереди – ничего обнадёживающего, куда нерушимее. Справа, слева, сбоку, куда податься?
– Хуан, прости. – Не те извинения.
– Простишь? – Не тот заданный тон.
– Не будешь больше дуться? – Не тот подходящий случай. Чонгук дурак. Я не обидчивая по натуре, я это уже рассказывала. Я просто пугливая. Я просто боюсь. Боюсь всех и саму себя первостепенно. И прямо сейчас готова бежать, и если мне кто-нибудь задаст вопрос: от кого? я вымолвлю, даже не задумавшись.
Я бегу от смерти. И меня не надо останавливать.
И мучить меня тоже, так нельзя. Нельзя, нельзя. Я запрещаю.
– Я умру от разрыва аорты.
Будет вечер особого сорта -
в меру чувственный, теплый и ясный
и, если честно, просто ужасный.- Читаю свои написанные стихи к новой песне, и слышу приглушённые смешки от соседок по общежитию.
– Позитивный настрой, Хуан..
– медленно выдаёт Соню.
– Подожди.. Не перебивай.
– Моя гавайская четырёхструнная укулеле приятно тяжелела в руках, дополняя текст музыкой, как у самых настоящих композиторов.
–
– Или рухнет с заоблачной выси, как витраж мне на голову небо.. Гром мне уши забьет динамитом. Я умру тяжело и нелепо...
– Боже, Хуан, что за ужас?
– Так искусство же.
– Сплошная трагедия. Может что повеселее?
– Нет проблем.
– Я умру нагишом или франтом,
чисто выбритым, с розовым бантом.
И, чтоб светских шокировать дур,
я не сделаю педикюр.
...
Комментарий к 8. Борис Виан. Я умру от разрыва аорты
========== 9.portrait of a tragedy ==========
Ikuko Kawai – 07 - Oblivion
Jami Sieber – Tell It By Heart
И когда его нет! Преврати эту вещь в трясину,
Которой Святому Духу, Отцу и Сыну
Не разгрести. Загусти в резину,
Вкати ей кубик аминазину, воткни там и сям осину:
Даёшь, трагедия, сходство души с природой!
Иосиф Бродский - Портрет трагедии
Чаще всего у людей нет причин для тех или иных свершённых действий, действий которые свершаться и будущие направления. Мы находим для себя оправдания, ищем поводы, числимся знаниями, а получаем степень в минусе и больше ничего после запятой. Все мы, безусловно, остро подмечаем, если наши собственные жизнь резко летят под откос, но зато когда вдруг она же, жизнь, снова полна красок и счастья, и наверняка, воспаряет к небесам, мы замечаем это слишком поздно, когда вновь припадаем к земле и меряем шагами пустоту около сердца. И этому естественно должна быть причина, ведь как же иначе. Ну, знаете, какое-никакое оправдание для неудачи. Не потому, что ты сам заводишь себя в тупик, кто-то, вероятно, прописал все твои глупые выходки и делает ставки с неосмотрительной неосторожностью, не боясь погубить очередную пешку. И здесь.. вот здесь, стоит заметить, как летят под откос личные принципы. А следствия причин уже не ищут повода. Будущие решения и свершённые действия не предполагают муторных обдумываний. Причин нет. А поводы, поводы, много поводов и ничего после запятой, точки, многоточия – всех знаков препинания, по нам известным (нет) причинам.
Всё было запланировано заранее, просто я об этом не догадывалась. Не могла догадываться в силу отпускной беспечности, доверчивости к людям, привычной наивности. Мне до сих пор кажется, что всё это изощрённо выдумано, перевёрнуто, неправильно до мозга костей, сделано, чтобы в очередной раз поглумиться, выявить реакцию и написать заметочки в блокнот о новом следствии.
Тэхён так беспроблемно примостился позади и мягко прикоснулся к моей шее, выводя поцелуи по своей только выдуманной траектории, будто кто-то ему вообще разрешал касаться моего тела, в конце концов, моей шеи и оставлять никомуненужные поцелуи из собственной прихоти, так беспечно и легко. Его невоспитанные руки крепко держали меня за талию, и с каждым моим сбитым вздохом вцеплялись всё крепче, словно надумай я падать, земля стала бы находиться в одних единственных руках, - как мир заключается в одном человеке, - обеспечивающих почву как залог сохранности: неравномерную поверхность равновесия, мнимую доверчивость, выстроенной из обмана.
Чонгук медленно пуговица за пуговицу расстёгивал тёмную сорочку из ситца. Пронзительно глядел в мои глаза и не отпускал, держал до последнего, наблюдая за моим живописным лицом (бегущей строкой в глазах и непроизнесёнными междометиями, ругательствами, криками), а я не могла препятствовать и шла в синхронности системы, что было отягощающим феноменом. Сжимаясь в комок, я приводила рассудок в отголоски реальности, прося снизойти до объяснения, сей глупой шутки: очередным стечением или дурственной случайностью? Опять..
Мозг лихорадочно пускал догадки, формы решения, ответы на незаданные вопросы (уже продуманные), возможно, лепет о помощи. Подыскиваю умные слова, предотвращающие раздевание во избежание дальнейшей экзекуции, но она не обещает останавливаться, лишь набирает обороты, наводит страх на ужас, мешает шок с удивлением – горький привкус оскомины и липкое ощущение серьёзности, она-то пугает гуще ужаса и сама является её незыблемым началом. Серьёзность сквозила в глазах Чонгука, переполненных тёмным отблеском, потаённым желанием и ещё чем-то отдалённо губительным, как он сам, в общем-то. Тэхён не отставал, сквозил наперебой туда-сюда и контактировал непременно с телом (вероятно надеялся, так заряд бьёт сильнее, по крайне мере попадает недурственно точечно): податливым и слушающим ласки как мелодию, от того такое невыносливое.
«Заглянем в лицо трагедии. Увидим ее морщины,
ее горбоносый профиль, подбородок мужчины.»
Не придумав ничего посущественней (действенней), я резко ударяю куда-то в область живота брюнету, получая долгожданную короткую свободу, недолго длившегося мгновения. Или совсем не длившегося. Мираж воспалённого воображения. В закрытой комнате мне не хватает воздуха, проходы заперты, ответы съезжены, а мы взволнованы – и есть ли санкции от этой братии? Вопрос с пристрастием и он мне нравится. Риторика разбавит наш оглушённый обухом альянс.