Чтение онлайн

— Вы можете привести пример, когда лично Вам помогли методы организации времени? Из системы Любищева или какие-то другие?

— Систему Любищева я никогда не применял. Но она все-таки оказала на меня свое действие. Я понял — как можно жить, как можно было бы жить. Это воспринималось как молчаливый внутренний призыв. И я стал гораздо бережнее относиться ко времени и болезненнее — к разным нелепым способам времяпрепровождения, к убийству времени.

— То есть значение не столько технологическое, сколько мировоззренческое?

— Да. И я считаю мировоззренческое важнейшим.

— Как Вы видите будущее развития этой темы у нас в стране? Не потеряны ли мы в этом плане, есть ли перспективы?

— Самое первое, что приходит в голову, — в нашем совершенно чудовищном бюрократизме мы воруем человеческую жизнь. Мы воруем время у каждого человека. Люди часами сидят в приемных, в больницах и т. п. Это безобразно. Жизнь состоит из часов и минут, которые теряются безвозвратно. Это — преступление, которое непрерывно совершается и которое должно быть наказуемо. Но человек должен приспосабливаться к этим жестоким условиям. Я не уверен, что вашему сообществу можно поставить задачу бороться с этой машиной. Но можно учить человека жить в условиях этой машины, экономить свое время, несмотря на неблагоприятные внешние обстоятельства.

— И в заключение — Ваши пожелания нашему таймменеджерскому сообществу?

— Я не очень люблю такого рода вопросы — пожелания, призывы. Но я могу сказать вот что: я очень рад, что такое сообщество, как ваше, появилось, существует, что его что-то интересует, занимает, мучает. Это очень хорошо, это дает надежду.

С Даниилом Граниным мы встретились на юбилейном, десятом фестивале «Литература и кино» в Гатчине. Среди фестивального шума было нелегко уединиться, чтобы побеседовать. В последнее время наши разговоры с Даниилом Александровичем были обрывочны, на ходу, то это Московская книжная выставка-ярмарка, то его рабочий приезд в столицу… Да и разговорить Гранина нелегко. Один из старейших писателей России не откликается на стандартные вопросы типа: «А что вы думаете…» И все-таки разговор начался традиционно, но потом, как это бывает с Даниилом Граниным, вырвался из приличествующих жанру интервью берегов и пошел вольно…

— Даниил Александрович, как Вам сейчас работается?

— Хорошо, но трудно. И это хорошо, что трудно. Лишь бы не погибнуть на этом.

— Что сейчас в чернильнице Гранина?

— Не скажу!

— Боитесь сглазить?

— Я очень суеверный человек.

— И тем не менее в наших беседах последних лет Вы не таясь рассказывали и про книгу о страхе, и про свою работу о Петре Великом…

— Потому что тогда эти книги уже были написаны.

— У Вас остается время читать других авторов?

— Кое-что интересное, читаю.

— Современную литературу или по работе?

— Не знаю, как сказать. Вчера, например, читал новую большую книгу Льва Александровича Вознесенского. Это племянник того Николая Вознесенского, который был уничтожен во время «Ленинградского дела». Книга мне очень интересна — о заговоре Маленкова и Берии, как вели себя в этой ситуации Сталин, Молотов, Булганин, о всех хитростях и ходах, ужасе и трагедии «Ленинградского дела»…

— Вы с темой своего «Зубра» окончательно расстались? Ведь, наверное, читатели до сих пор пишут Вам о нем, выходят новые материалы о Тимофееве-Ресовском…

— Стоп! Теперь я хочу спросить: Вас самого-то, лично, так сказать, что в литературе интересует?

— То, о чем спрашиваю, интересует… А сам по себе занимаюсь современным фольклором, нашей речевой культурой.

— Очень интересно. Какая прелесть! А где это выходит?

— Подарю Вам одну из энциклопедий. Только она содержит… гм-гм… обсценные, как говорят ученые, выражения. Ведь молодежный сленг весь замешан на «ненормативке»… Есть очень много и переделок песен, пословиц, приговорок: «С миру по Шнитке — голому рубаха», «Лучше Познер, чем никогда», «Я спросил у Язова, где моя любимая»…

— Очень интересно. Это тот язык, который не входит в обычные казенные словари — будь то молодежная лексика или уголовный жаргон. У меня был покойный друг Володя Бахтин. Он занимался городским фольклором, собирал выкрики на стадионах, детские считалки, надписи на стенах…

— Ну, эти настенные апокрифы — наше все! По надписям на стенах кафе московского Дома литераторов можно, пожалуй, проследить историю советской литературы!.. А воспоминания для себя Вы сейчас не пишете?

— Для себя пишу. Но это, к сожалению, самый трудный жанр, потому что вранье неизбежно: всегда хочется себя выгородить, оправдать, найти какие-то мотивы… Кроме того, есть люди, которых любил, родные… Когда пишешь воспоминания, всегда подстерегает масса ловушек. Воспоминания обычно связаны либо с какими-то забавными историями о ком-то, анекдотами либо с трагическими событиями, о которых человек не может не рассказать (как в книге о Вознесенском). В них совсем пропадает повседневная жизнь, которая проходит мимо. Вот я Вас спрошу: что люди ели после войны? Какую кашу, с чем, какие блюда? Кухня меняется с годами. Вы видели историю стола? Ничего нет! А история цен? Весь наш быт проскальзывает между пальцев.

— Почему же? Сейчас одна за другой выходят книги по истории гастрономии, политической и литературной кулинарии…

— Это специальные издания или художественная литература. В художественной литературе это встречалось: немножко было у Зощенко, немножко у Пантелеймона Романова… Но книг об этом вообще нет!

— «Об этом» — о чем?

— О быте, в котором мы живем.

— Время жанра ушло. К тому же постмодернисты приучили нас к «похоронам русской литературы» и описыванию всего, что над бытом.