Чтение онлайн

Сам грамотей спал на лавке.

Слово грамотея утратило вес и перестало пугать даже мышей. Хвост был прав — грамотей стал совсем негодным.

К Хвосту вот зашел, посидели на крыльце, поиграли в шашки.

Мне вообще-то с ним неинтересно играть, я все время выигрывал, и от такой игры никакого удовольствия не получал, только скуку. Я предлагал для интереса на щелобаны играть, но Хвост не соглашался, оберегая лоб. Выиграв в семнадцатый раз, я отставил доску и сказал, что надоело.

— Смотри, не опухни от ума, — буркнул Хвост обиженно. — А то еще в шахматы начнешь играть. Грамотей-то еще тебя в шахматы не приучал?

— Тебе-то что?

— Да ничего. Только я бы с ним поменьше дружил.

Посоветовал Хвост негромко.

— Да я с ним и не дружу.

— Вот и правильно, — кивнул Хвост. — Совсем правильно.

Он принялся снова расставлять шашки, но уже не для шашек, а для щелчков.

— Папка говорит, что грамотеи сами во всем виноваты, — добавил Хвост.

— В чем?

— В чем — в чем, во всем. Слишком много знали. Когда человек слишком много знает, у него в голове все ломается, и он начинает.

— Что начинает?

— Дурковать. Придумывать разное. Надо брюкву сажать, а он в дудку дудит или в трубу подзорную смотрит. Или просто сидит.

— Ну и что?

— А то. Если все в дудки станут жужжать, кто работать будет? Вот и смотри.

— Что смотреть?

— Вот и смотри, как в шахматы начнет тебя учить — так это знак тебе.

— Что за знак? — не понял я.

— Насторожиться. Если уж дело до шахмат дошло…

— А что шахматы?

— Шахматы — самая грамотейская игра. Нормальные люди в нее не играют. Начнешь в шахматы играть — и все, готово.

— Что готово? — продолжал не понимать я.

— Грамотейством замазался.

Вот оно как.

— Папка говорит, что так и бывает. Старый грамотей, когда помирать решается, он себе ученика ищет. Чтобы секреты ему передать. Смотри, с грамотеем поведешься, сам грамотеем станешь. А тебе это надо?

Хвост щелкнул по шашке и выбил у меня почти все. А вторым ударом так уж совсем все.

— Грамотей, конечно, эфирно живет, — Хвост расставлял шашки. — Работать не хочет, все отрицает, пожрать не дурак. А все остальные должны ему все это предоставить. О-па…

И сразу еще выиграл, в щелчках Хвост был мастер. Насчет грамотея не знаю, мне его жизнь легкой не казалось. Но и спорить с Хвостом тоже не хотелось.

— Ладно, пускай.

— Пускай-то пускай, только ты его гулять не пускай, пусть дома сидит, — сказал Хвост. — А то на вас уже и так смотрят косо — надо же, грамотея прикормили.

— Что ж ему, помирать?

— Все там будем, а ты смотри.

— Да что смотреть-то?

Хвост ухмыльнулся.

— А ты знаешь, как старый грамотей молодому свою силу передает? — спросил он.

— Нет. И как же?

— Известно как. За шею кусает. Только так. Это у них такой старинный способ.

— Как вупырь что ли?

— Точно, — подтвердил Хвостов. — Как вупырь. Что грамотей, что вупырь, одна короста. Стоит один раз попробовать этого грамотейства — и пропал человек. Одну буковку написал — и все, заражен уже.

— Вранье и брехня…

— Брехня не брехня, а люди говорят. Думай сам. Спать ложишься, кол с собой бери, а то он тебя живо обграмотеит.

Хвостов начал обидно смеяться, и я ушел.

Гулять тоже не хотелось, холодно и ветер, отправился домой.

Грамотей спал за столом. Вокруг были разложены письменные принадлежности. Как оказалось, у грамотея оказался некоторый запас письменных инструментов, которые он хранил в плоском футляре, привязанном к спине. Когда наши мужики били грамотея и ломали ему пальцы, этот футляр они наивно не заметили. Нам грамотей его тоже не сразу показал, боялся, что ли. Только недавно достал, уже обжившись в избе окончательно.

Чернильница, только не та, что болталась у него на шее летом, а совсем другая, более похожая на плоскую еловую шишку размером с кулак, стеклянная и чуть зеленоватая на просвет. Чернильница лежала на боку, и даже издали было видно, что чернил в ней совсем нет, они растеклись по столу и образовали затейливую кляксу, и в одном месте даже не очень и просохли.

Чернила, кстати, грамотей действительно изготовил из сажи, как и говорил. Растер сажу, обжег ржавый гвоздь, растер получившийся обжиг и смешал все с черничным соком, а потом несколько уварил до гущины. Чернила получились хорошие и липкие, Тощан для пробы сунул в них палец, добела отмыть так и не смог, ходил с фиолетовым.

Бумагу, хранившуюся в плоском футляре, грамотей тратить не спешил, успешно заменив ее берестой. Он обдирал запасенные на зиму поленья, расслаивал кору, размачивал ее и растягивал между двумя досками, а потом медленно сушил, каждый день отодвигая от печи. Получались светло-коричневые длинные листы, на которых вполне можно было писать, эти листы грамотей шлифовал куском старой шубы, а потом сшивал в тетрадки.

Рядом с чернильницей лежал серебристый продолговатый футляр. Это была выдающаяся вещь, я таких раньше не встречал. Вообще вещи, которые меня окружали, были совсем другого качества. Обычно грубые, самодельные, изготовленные кузнецом или столяром в самих Высольках, ну или может в Кологриве. Каждый гвоздь занимал длину ладони, стулья с трудом сдвигались с места, ухватом можно было задавить медведя. Другого сорта вещи появлялись редко, почти совсем не появлялись.

Футляр, который лежал на столе, отличался. Тонкий и гладкий предмет, на него было приятно просто смотреть, но еще больше мне хотелось его потрогать и узнать, что там внутри.

Грамотей спал, и его футляр лежал у берега кляксы, я протянул руку и взял. Он оказался неожиданно тяжелым. И…

На меня накатило странное чувство. Я вдруг почувствовал у себя в руке не просто кусок серебра, а кусок прошлого что ли. Того настоящего прошлого, когда мир был огромен и смел, рвался к звездам, пел, смеялся и не боялся волков. На футляре была искусно выдавлена картинка: размашисто сияла звезда, под ее лучами возвышалась штука, похожая на поставленный стоймя чертов палец, к ней шагал улыбчивый человек в чудном дутом костюме с круглой прозрачной шляпой.