Чтение онлайн

— Тсс!

— Чего еще?

— Калитка скрипнула.

— Показалось.

— Нет, смотри туда, видишь?

Фомин пристально поглядел туда, куда показал ему Николай. Верно, калитка чуть-чуть приоткрыта, кто-то там есть. Засада? Вроде никого не видно, а вот каждая нервинка чувствовала — там кто-то есть. А что? Полиция научена горьким прошлогодним опытом. Спать не будет. Она была уверена, что подпольщики и в этом году попытаются вывесить флаг.

— Пойдем, — говорит Фомин, и они уходят, оставив шест с флагом в бревнах. Двинулись в сторону завода. Николай неожиданно остановился.

— Смотри!

На дороге белели листки бумаги. Фомин нагнулся и поднял несколько листков. Поднял и Николай. Листки пахли типографской краской.

— Прокламации, — сказал Фомин. — Наши разбросали, из Златоуста привезли.

И сунул прокламации за пазуху, Николай тоже — потом почитает. Интересно, что в них пишут? Пошли дальше. Вдруг дорогу молодым людям преградили трое. В одном из них Николай узнал переодетого урядника.

— Кто такие? — спросил урядник.

— Мастеровые. Гуляем вот, — ответил Фомин.

— Гуляки, — усмехнулся урядник и приказал двум другим: — Обыскать!

У обоих нашли прокламации.

— Попались, голубчики. Кавалеры с прокламациями.

Отвели Фомина и Николая в становую избу. Там томились другие задержанные. Урядник выложил прокламации на стол, и Николай краем глаза прочел:

Ребят обыскали еще раз. В карманах нашли гвозди. У Фомина на тужурке обнаружили пятно из красной краски. Это пятно он посадил неосторожно, когда красил полотно.

Ночевали в становой избе. Утром принесли сюда шест с флагом. Полиция пошла с обыском по домам.

Николая и Фомина впоследствии отправили поездом в Екатеринбург. Очутились в Екатеринбургской тюрьме. Встретили там многих кыштымцев…

Николаю было все непривычно. И арестованные кыштымцы, которых мало знал, и тюремные порядки, и то, что кыштымцы не пали духом, спокойно относятся к своей участи. Фомина знали все, считали своим человеком. Однажды он шепнул Николаю:

— Наших провокатор выдал.

— Какой провокатор?

— Предатель, понял? Массовка была, провокатор и показал, где массовка. Вот полиция и нагрянула.

— Смотри ты!

— Ты не трусь. На суде все отрицай. Я, мол, ничего не знаю, прокламации на дороге подобрал. Про флаг ни-ни. Ничего, мол, не знаю.

На этот раз все обошлось. Николая и Фомина отпустили домой.

В 1907 году реакция свирепствовала вовсю. Иосиф Ноговицын приехал в Кыштым впервые в конце 1906 года. Тогда и встретился с Борисом Швейкиным. Привез литературу и уехал обратно. Вторично появился в начале 1907 года в качестве агитатора и пропагандиста. Именно к этому времени и относится образование Уфалейско-Кыштымской окружной организации РСДРП. Она охватывала Кыштым, Уфалей, Нязепетровск, Касли, села Рождественское, Воскресенское и некоторые другие. Устраивались массовки, созывались собрания, работали кружки. Здесь разъяснялись цели классовой борьбы, сущность разногласий между большевиками и меньшевиками, программа РСДРП. Слушателей знакомили с текущим моментом.

Окружной комитет помещался в доме Швейкиных. Здесь же состоялась первая Кыштымско-Уфалейская окружная конференция РСДРП. По числу членов организация была третьей на Урале (559 человек) после Мотовилихинской и Екатеринбургской. В конце 1907 года Бориса Швейкина, Иосифа Ноговицына и еще несколько человек арестовала царская охранка. Год их продержали в Екатеринбургской тюрьме, после этого состоялся суд.

Есть в письмах Бориса Швейкина такие строки:

В письмах Борис всегда обстоятельный, скрупулезно описывает перипетии, какие случались с ним и его товарищами в Екатеринбургской тюрьме и в дороге. А тут такая скупость: «На рассвете миновали Кыштым».

Б. Е. Швейкин.

Человек ехал мимо родного города, мимо места, где прожил лучшие годы своей недолгой жизни и будто бы оставался совершенно спокойным? Человек, осужденный царским правительством на вечное поселение в Восточной Сибири, сейчас проезжал мимо Кыштыма, где остались мать, братья и товарищи по борьбе, и будто бы у него не трепыхало сердце?

Полноте! У Бориса Швейкина была чуткая и отзывчивая душа, он замечал малейшую фальшь в отношениях, всегда бурно восставал против несправедливости. Но откуда было ждать справедливости политическому ссыльному, откуда ждать гуманного отношения к себе? Куда ни шло, если конвойный солдат позволит тебе налить лишнюю кружку кипятку или посмотрит сквозь пальцы на какую-нибудь вольную проделку заключенного. Солдату тоже несладко живется, если даже он и конвойный. А начальство? Начальство не церемонилось. Оно вообще не считало себя обязанным притворяться, будто считает заключенных людьми. Взять хотя бы историю с телеграммой. Когда вернулись документы из Перми, от губернатора, и стало ясно, что Швейкин и некоторые его товарищи поедут на поселение в Енисейскую губернию и что в путь тронутся именно в такую-то пятницу, Борис обратился с просьбой разрешить ему отправить домой телеграмму. Хотел, чтобы кто-нибудь из родных приехал в Екатеринбург попрощаться. Тюремное начальство не возражало. Это значит, что телеграмму требовалось послать на досмотр прокурору. Борис расстроился. Ясно же, что телеграмма потеряется в дебрях прокурорской канцелярии и опоздает домой. Но, возможно, начальство разрешит послать, в виде исключения, без прокурорского надзора? Ведь нет в телеграмме ничего крамольного. Но начальство тупо стояло на своем, и Борис согласился. Ладно, пусть посылают прокурору, авось вернется быстро. Напрасные надежды. Телеграмма завалялась в канцелярии, а когда вернулась в тюрьму, посылать ее не было никакого смысла. Все равно не успеет дойти. Взять бы того чиновника и потрясти за грудки — неужели у тебя отмерло все человеческое, неужели ты стал чурбаном бесчувственным? И гневом клокотал Борис, но что сделаешь? Власть у них, сегодня они хозяева положения. Поостыв, Борис смотрел на эту историю уже с юмором, это у него было — чувство юмора.

Колеса отстукивали на стыках рельс, вагон покачивается, особенно на поворотах. Где-то дребезжит железка. У входа в вагон дремлет конвойный, над ним тускло мигает керосиновый фонарь.

Душно, хотя на улице крепкий мороз — январь, самое сердитое время года. На остановках колеса натруженно скрипят. Окна забраны решетками. Стекла прихватило куржаком.

Иосиф Ноговицын, которого Борис зовет по-своему — Осипом, дремлет. За сегодняшнюю длинную ночь о чем только они не переговорили. Собирались суматошно, своих и казенных вещей оказалось много, кто-то шептал, что все это не позволят взять с собой. Потом, когда надзиратель должен был сдать заключенных конвою, вдруг возникло недоразумение. Оказалось, что ссыльные переселенцы до места нового жительства должны ехать в кандалах. Борис замотался, собираясь, отстал от своих, а они ушли в кузницу, что находилась на заднем дворе тюрьмы, надевать кандалы. Борис прибежал туда, когда кузнец деловито заканчивал «обувать» последнего, и Борису достались кандалы великоватые и тяжелые. Кузнец надел их прямо поверх сапогов. Но караульный начальник, уже перед самой отправкой на станцию, обнаружил несоответствие — нельзя кандалы надевать на сапоги. Приказал переделать. Сапоги у Бориса содрали, не снимая кандалов. Вместо них сунули лапотки. В них запросто можно поморозить ноги, но что делать? Однако, когда шел до станции, не то, что не замерз, пот градом катился. В кандалах с непривычки ходить трудно, да они еще и тяжелые. В пути оборвался подхват, который поддерживал кандалы — крепился он за пояс. Пришлось приспособить носовой платок. Но худо ли, бедно ли, а до вагона добрался. Уголовники и беспаспортные, у которых кандалов не было, заняли нижние полки, кандальникам досталось «поднебесье». Ладно конвойный заступился, прогнал беспаспортных на «поднебесье», а то бы совсем плохо было. Полазь-ка на верхние полки с такой тяжестью на ногах!

Осип сладко похрапывает во сне. Хороший, душевный человек. У Бориса с ним дружба завязалась сразу, как только Осип появился в Кыштыме — это в конце шестого года. Борису нравились в нем убежденность и собранность. К социал-демократическому движению Швейкин примкнул сразу и убежденно еще задолго до приезда Ноговицына. Много читал, да кое-что понимал чутьем. А вот долгие откровенные беседы с Осипом помогли молодому революционеру яснее и определеннее понять великие цели борьбы, свое место в ней.