Чтение онлайн

Разгуливая по камере, Илья ощущал какое-то неудобство. Он думал сначала, что это происходит от угрызений проснувшейся совести. Но нет… Илья остановился и вдруг понял: ощущение было таким, словно за ним наблюдают.

Он посмотрел на дверь камеры. Глазок на ней, конечно, имелся, но в слабом свете горящей под потолком лампочки было не разглядеть смотрит ли кто-нибудь в него. Вглядываясь, Илья стал подходить к двери ближе. И тут замок заскрежетал… Илья подошел к своей койке и сел.

– Ишь, снова как надрызгали.

Уборщица в синем рабочем халате вошла в камеру.

– Ишь, напакостили.

Она оглядела давно не мытый пол, намотала тряпку на швабру и начала старательно тереть его.

Она терла его сосредоточенно, иногда сняв тряпку, мочила ее в ведре. Это выглядело как-то обыденно, по-домашнему: уборщица в синем рабочем халате с косынкой на голове, словно была это не камера для невольников, а детский садик. Уборщица была похожа на нянечку, простую и добрую нянечку.

– Убери ноги-то, сынок, – попросила она, когда добралась до сидящего на нижнем ярусе Ильи.

Илья подогнул под себя ноги.

– За что сидишь-то, милый?

– Да не знаю даже, говорят, за попытку изнасилования.

– Ну-у-у… – уборщица усердно терла пол. – Так сознайся им, да и дело с концом, – от доброты душевной сказала она – с ее позиции жизнь казалась простой и ясной, как половая тряпка. – А то, вишь, чего тут – грязь какая, да и кормят небось плохо. О-ох!

Она вздохнула тяжко, уселась на свободную койку против Ильи и оперлась на палку швабры обеими руками.

– А изнасиловал-то кого хоть? А то, знаешь, женщины такие бывают, сама и так и этак фланирует, а потом заявление пишет… Ты смотри с такими не водись, – как-то по-матерински погрозила она пальцем. – Я уж тут уборщицей десять лет – наслушалась. Да уж, неприятный случай.

Женщина добро глядела в лицо Ильи.

– Эти милиционеры, – продолжала дальше уставшая уборщица, – они человека понять не могут. Вот ты, к примеру. Видать, девки-то тебя не любят, худосочный ты. Так ты на нее и позарился, правда?! Тут человека понять нужно. А кто поймет, как не материнское сердце. Я тебя, сынок, понимаю. Так сама она? Можешь мне сердце облегчить, ваша братва мне всегда все рассказывает. Уж я наслушалась тут.

Глядя в эти добрые глаза, с каким бы удовольствием Илья рассказал ей все, облегчил душу, поплакал бы на плече… Как он устал!

– Если б я что-нибудь помнил… – плачущим голосом заговорил Илья.

– Ну, уж так и ничего? – огорчилась уборщица.

– Ну помню, что пришел к ней в котельную… – начал снова тужиться Илья.

– Ну-ну, – оживилась уборщица, в глазах блеснул нетерпеливый интерес, но она тут же подавила его.

– Больше ничего.

– Жалко. Я, конечно, не знаю, не моего это уборщического ума дело, но слышала я, что ихний начальник говорил, что если ты им там такую-то бумагу подпишешь, так они тебя выпустят домой. Дома-то мать небось заждалась. Уж я-то знаю, каково матери. Подпиши, сынок, да и иди с миром. Чего тебе тут-то. Здесь всякий люд, это сейчас никого, а то такие драчуны бывают. Не приведи Господь! А тебе что – подписал да иди. Чего тебе тут маяться?..

От доброты душевной уборщица положила Илье руку на колено.

Хоть и был Илья в тяжелом физическом состоянии, но что-то в поведении женщины насторожило его. Он внимательно пригляделся к уборщице. Халат на ее груди слегка разошелся, и там что-то блеснуло, в камерном полумраке Илья всмотрелся… Поймав его взгляд, уборщица быстро запахнула халат. Но Илья уже успел рассмотреть, что это была пуговица с гербом Российской Федерации. По выражению лица Ильи поддельная уборщица поняла, что разоблачена. Ни слова не говоря, она поднялась и, взяв швабру и громыхая ведром, вышла из камеры.

«Эх, повеситься бы, – подумал Илья, глядя ей вслед. – Все здесь вранье. Одно вранье».

Как он устал за сегодняшний день, он не предполагал, что может так устать. Сейчас, казалось, уже ничто не способно его пронять, вызвать эмоции. Очень хотелось лечь, закрыть глаза, заснуть; но он боялся ложиться, боялся того, что, как только он ляжет, обязательно залязгает замок в двери, его разбудят и поведут к следователю. Почему-то, несмотря на то что оба следователя были совершенно разными, в сознании Ильи они сплотились в единое существо, злое и противное, о двух головах.

Проходило время, но никто не потревожил Илью. Что сейчас, день, вечер или ночь, он не знал, и такое вневременное состояние угнетало, на душе было тоскливо. Как он будет выбираться из этой ситуации, Илья не знал, но старался уверить себя, что выберется.

Он улегся на койку и, окончательно сломленный стрессом и усталостью, уснул.

Снилась Илье какая-то блондинка со злым-презлым лицом, кукла в красном колпаке; они мучили Илью и требовали подписать какую-то фотографию похабного содержания…

Илья закричал и проснулся.

Было тихо, все так же горела под потолком лампочка. Илья вспомнил все, что с ним произошло, в чем его обвиняют, и тихонько заскулил от тоски. Его мучило чувство голода. Илья встал, подошел к миске с мутной похлебкой, покрывшейся тоненьким слоем застывшего жира, и съел три ложки – больше не смог. Он повернулся к кровати, намереваясь снова лечь. И тут увидел человека, лежащего на верхнем ярусе, который располагался над его кроватью. Вставая, он не заметил нового постояльца – вероятно, подселили его в то время, когда Илья спал.

Сокамерник лежал, повернувшись лицом к стене, и никак не возможно было разглядеть его внешность. Было видно только, что одет он в костюм и широкоплеч.

Илья, стараясь не шуметь, дабы не пробудить его, лег на свою кровать и закрыл глаза. Но ему не спалось, в голову лезли разные ужасы. Илья ворочался, отпугивая их скрипом пружин, но сон все равно не шел.

Он услышал, как что-то большое и массивное грохнулось на пол. Илья тут же открыл глаза, повернулся… и, вздрогнув, отпрянул к стене. Перед Ильей, глядя на него в упор, стоял Транс. Он смотрел на Илью, но по неживому его взгляду можно было подумать, что он его не видит, но так только казалось.