Чтение онлайн

— Нравится, вижу, что нравится. Хочешь — высватаю, — не отставала Бальсите.

Но другие подняли крик:

— Юлите — Пятраса? Этого барщинника? Да нешто не найдет она богатого хозяйского сына?

Юле ничего не ответила, только так колотила по прокосу, что сено далеко разлеталось в обе стороны.

С приближением обеда движения мужчин и женщин замедлились. Солнце, вскарабкавшись на самую середину неба, так припекало, что мужчинам пришлось надеть соломенные шляпы. Пот катился градом, мокрые рубахи липли к телу.

Адомелис не выдержал и крикнул Зубрису, упрямо размахивавшему перед ним косою:

— Дядя, хватит до обеда! Позволь искупаться! А то еще растаем!

Адомелиса поддержали и другие, да и самому Зубрису показалось не лишним дать роздых старым костям.

Окончив прокос, многие тут же воткнули косовища в землю и отправились на озеро.

Тем временем женщины собирали обед. Некоторым привезли окрошку, да и у других похлебка остыла. На этот раз никто не гнался за горячей пищей. Подкрепившись, заползли в тень, и воцарилась послеобеденная тишина.

Когда спала жара, все снова взялись за дело. Трудились до полдника, и уж потом не прерывали косьбу до захода солнца. Повесив на ветки узелки с ужином, чтобы муравьи не напали, женщины пошли к телегам. Завтра утром опять приедут, и все повторится, как и сегодня.

Но домой они не торопились. Спокойный и теплый вечер, луг, утопавший в голубом тумане сумерек, озеро, светлое, будто зеркало, покрикивания парней — все соблазняло подольше повозиться у телег. Но когда сборы закончились и оставалось только сесть и подхлестнуть лошадей, с луга послышалась песня:

Девушки откинули вожжи, а те, что уже сидели на возу, снова соскочили и, столпившись под крайним дубом, слушали песню косцов. Экая красота! Как широко разливаются звуки! Певцы закончили строфу, а эхо с той стороны озера все еще твердило в лесу и в орешнике: "валё, валё, валё…"

На краю луга толпа парней с косами на плечах, встав полукругом, лицом к озеру, где небо, как огромный горн, полыхало закатом, тоже слушала и ожидала, пока не растает в тиши последний отзвук "валё-о-о…"

Тогда Адомелис, Пятрас, батрак Симанас, глубоко вдохнув воздух, завели вторую строфу, а все вторили:

Оборвали и снова слушали, как за озерком с задымленных голубой тенью бережков отозвалось: "сена, сена…" — и эхо, переметнувшись сюда, раздалось в кустах: "сена-а-а…"

Замер последний отголосок, и зашумела-загудела новая строфа:

И также теряясь в далях косогоров, орешников и лесов, дразнилось эхо: "вечера, вечера, вечера…"

Адомелис невзначай взглянул через плечо и заметил толпу девушек. Наверно, среди них и Онуте. Подтолкнул локтем Пятраса и головой указал: слушают! Глянули и другие парни и увидали — действительно, девушки прислушиваются.

Вдруг Адомелис выхватил из-за пазухи брусок и несколько раз ударил по косе, неторопливо, взвешивая каждый удар. Звон далеко прокатился по лугу. И в сердце каждого парня родилось невыразимое чувство. И угадает же этот Адомелис такое слово молвить и такое сделать, чтобы у всякого грудь сжало, и сам не знаешь, на каком ты свете. И сразу все, в одном порыве, дружно грянули:

Багинские крепостные заканчивали эту песню такими словами:

Но Пятрас не решил соваться с барщинным припевом и вместе с другими слушал, как повторяет замирающее эхо: "медное, медное, медное…"

Окончив песню, косари подошли к опушке, где в отблесках вечерних зорь стояли под дубом девушки. Но те не стали дожидаться парней, не желая спорить — у кого прокос пошире, чей голос звонче. Встрепенувшись, с криком кинулись к возам, подхлестнули коней и покатили по корневищам, по лесной дорожке.

Пока молодежь кончала песню, старики, как и вчера, разожгли на поляне огонь. Развернув свой узелок, каждый жадно ел — все проголодались.

Поев, молодежь еще немного пошумела, но долго колобродить ни у кого не было желания. Прикорнув кто под кустиком, кто у костра, прикрывшись чем попало, косари уснули.

Медленно угасал костер. Лесные тени надвигались и густели. По лугу вился туман, на траву падала роса — примета погожего и теплого завтрашнего дня.

Пятрас выбрал место под липой и, закутавшись в сермягу, собирался уснуть. Рядом, подстелив попону, улегся Адомелис. Пряно пахло чебрецом, временами слегка тянуло дымком угасавшего костра, жужжал комар, за костром покашливал старый Зубрис.

Пятраса одолевает дремота. Почти сквозь сон он слышит, как шепчет Адомелис:

— Пятрас… Пятрас…

— Чего тебе? — недовольно отозвался он.

— Погляди-ка наверх.

Голос Адомелиса такой необычный, что у Пятраса сразу всякий сон пропал. Он лег на спину и стал смотреть в небо. Над ним темными клубами нависли ветки и листва лип, подальше с обеих сторон раскинулись широкие дубы, а еще дальше, за поляной, резко обрисовывалась на небосводе острая верхушка ели. Над поляной, к юго-западу, среди макушек деревьев синело чистое небо с редкими, крупными, будто притушенными звездами. И все это окутано такой тишиной, что казалось — не посмеет ветер дунуть посильнее, лист не зашевелится на верхушке дерева, кузнечик не заиграет в траве.

Вглядывается Пятрас в эти задремавшие макушки, в это синее раздолье небес, в эти большие звезды — и неописуемое спокойствие охватывает его. Вся жизнь сразу пробегает в мыслях. Вспоминает он свою убогую юность, родителей, дядю Стяпаса, крепостной труд, Катрите, Скродского и все, что случилось за последние недели. Но странно! Все это будто его не касается. Уже не стискиваются кулаки, как прежде, при таких воспоминаниях. Широко раскрытыми глазами глядит он сквозь верхушки деревьев на синее небо летней ночи. И тихая грусть заливает сердце.